Книга Парижский роман, страница 116 – Рут Райшл

* * *

Когда этот человек вошел в зал, к нему повернулись все головы, и вовсе не из-за изящно оформленной вазы с фруктами, которую он нес. Он был высок и, несмотря на седеющие волосы, до сих пор красив: смуглая оливковая кожа и высокомерное лицо с решительными, резкими чертами. Но внимание привлекало то, как он двигался, – с грацией опасного хищника он крадучись шел по обеденному залу, словно в поисках добычи.

Сомнений не осталось. Это был он: тот самый человек с картины Селии.

Поставив фрукты на стол, он скрестил руки на груди с надменной, почти глумливой усмешкой. Было ясно: он недоволен тем, что его вызвали. Колпак сидел немного набекрень, что еще добавляло Джанго дерзости.

– Вы хотели меня видеть?

Жюль указал на Стеллу.

– Мадемуазель полагает, что вы были знакомы с ее матерью.

Повар едва заметно кивнул, придав лицу скучающее выражение, как будто говорившее: «Ну вот, опять». Он повернулся к Стелле, всем своим видом выражая безразличие.

– Селия Сен-Венсан.

Шеф явно был потрясен.

– Ты ее дочь?

По-английски он говорил с сильным акцентом, но этими тремя словами сумел выразить очень многое. Подтвердил, что знал Селию. Дал понять, что их связь была для него памятной. Выразил удивление от того, что Стелла – родственница его бывшей возлюбленной. Затем он прищурился, заметив что-то – что? – в лице девушки. И, наконец, в его глазах мелькнуло понимание того, что это за встреча. Он перевел взгляд на Жюля.

– Elle a quel âge, cette fille?– спросил он хриплым шепотом. – Сколько ей лет?

Сердце Стеллы забилось так сильно, что казалось, оно не умещается в груди. Неужели это возможно? Она думала, что готова, но сейчас… это слишком. Сначала она не верила, что найдет картины Викторины, и имела безрассудство согласиться на этот ужин, а теперь… Ей хотелось встать и выбежать из зала.

Словно во сне она услышала, как Жюль отвечает:

– Elle a trente-trois ans[84]. – А затем, бросив взгляд на шефа, спрашивает: – Voudriez-vous asseoir?Не хотите ли присесть?

– Тридцать три, – пробормотал повар. Стелле показалось, что время замедлилось. Джанго почти упал на стул. Взяв себя в руки, он сел ровнее и повернулся к Стелле: – Et ton père?[85]

– У меня нет отца. – Ее голос был злым, агрессивным, она словно бросала ему вызов: пусть возразит, если решится.

Но он сказал только:

– У всех есть отец.

– А у меня нет! – упрямо заявила Стелла. – Селия стерла его. До конца жизни она так и не назвала мне его имя.

– Значит, ее больше нет…

– Она умерла почти год назад.

– Жаль. – Казалось, он искренне огорчен. – Я всегда ждал, надеялся встретить ее снова. Mais le temps a passé…[86]– Он тяжело вздохнул. – Теперь уже слишком поздно.

Он опустил взгляд на свои руки – они немного дрожали, – а потом, не осознавая, что делает, взял персик из вазы и стал чистить его точными движениями. Все трое наблюдали, как кожица закручивается на столе идеальной параболой.

Жюль подал официанту знак принести бокал, показав глазами на Джанго, и они молча наблюдали, как наливают вино. Джанго сделал большой глоток, поставил бокал и начал нарезать персик на идеальные полумесяцы. Затем посмотрел на Жюля.

– Comment dit-on „zodiaque“ en anglais?[87]– спросил он.

– Я не верю в астрологию. – Ответ Стеллы был резким и холодным. – Но если вы хотите знать, когда я родилась, это было третьего декабря 1950 года. То есть я Стрелец.