Книга Простить, забыть, воскреснуть, страница 7 – Аньес Мартен-Люган

За этот нескончаемый отпуск мы с Эстебаном достигли точки невозврата. Я ни с кем не делилась своими ощущениями, как и в случае с творчеством, утратившим для меня привлекательность. Мне было страшно взглянуть в глаза реальности. Тем летом я ничего не разделяла с Эстебаном. За столом мы никогда не садились рядом, никогда не были вместе ни на террасе, ни на пляже. Мы не плавали и не пили вместе. Временами я наблюдала за ним. Иногда он все же превращался в человека, которого я знала раньше, но только когда общался с другими. Он сиял, покорял, громко говорил. Все, что он мне когда-то дарил, теперь доставалось чужим людям и нашим детям. И мне не то чтобы не хватало его света, он скорее утомлял меня. Тем более что я замечала, как он себя заставляет. Он был не счастливее меня. Наши руки ни на мгновение не коснулись друг друга. Мы ни разу не обменялись ни понимающими улыбками, ни полными смысла взглядами. И ни разу не занялись любовью, наши тела не только не прикасались, но даже не тянулись одно к другому. В далекие теперь времена мы, пожираемые страстным желанием, искали уединенное местечко, где можно спрятаться от чужих глаз, чтобы отдаться друг другу. А сейчас мы ложились спать в разное время. Когда я наконец-то добиралась до постели, он уже спал, а я устраивалась как можно дальше от него. Он поступал так же, если я засыпала первой. Сегодня я даже не могла вспомнить, когда у нас был секс в последний раз. Желание испарилось.

Мы вернулись домой, близнецы – к школьной жизни, а Эстебан – к работе в бюро, и я осталась наедине с собой. Сидела лицом к экрану, положив руки на клавиатуру. Проходили минуты, часы, потом дни, но вдохновение не появлялось. Я нервничала, раздражалась. Ничто не двигалось с места. Я просматривала записи, сделанные в прошлые месяцы, но поселившаяся у меня внутри пустота не отступала. Идея, за которую я цеплялась месяцами, потеряла привлекательность, утратила власть надо мной. Все казалось мне неинтересным, лишенным смысла и эмоций. Прошли недели, и я сдалась перед очевидным: я была опустошена. Умение писать покинуло меня. Я сама упустила его. Годами я все ему отдавала, не щадила ни сил, ни удовольствия, ни здоровья. И вот у меня все закончилось: энергия, желание, драйв, радость, счастье, чувства. Но я продолжала упорствовать. Разочарование, охватившее меня, было невыносимым, и я сама стала невыносимой. Фантина и Оскар были единственными, с кем я еще нормально общалась: я как могла оберегала их от своего жалкого состояния, от схождения в ад, с которым не справлялась. Я отбивалась, но выход ускользал. Я терпела то, что на меня свалилось, и у меня не получалось убедительно противостоять этому.

К тому же подобие наших с Эстебаном отношений с каждым днем все больше разваливалось. Не знаю, чего я ждала от мужа, но чего-то я все же ждала, надеялась, что он откликнется, спасет меня, защитит, скажет, что я все еще существую. А он не мог. Но если бы и смог, не уверена, что была бы в состоянии принять его поддержку. В этом я сомневалась. Наша любовь слишком истрепалась. Раньше он всегда находил правильные слова и правильные жесты, а теперь забыл их. Или не хотел их использовать, или его попытки помочь мне больше на меня не действовали. Иногда он вдруг принимался подталкивать меня, причем довольно грубо, утверждая, что я не делаю должных усилий и что мне пора расшевелиться. “До сих пор тебе не составляло труда сочинить историю!” Или же советовал выйти из дома, развеяться с подругами или подумать о смене профессии. А иногда он оставлял меня сидеть в углу, потому что его выводило из себя мое присутствие наедине с тоской. Когда мы оказывались вдвоем в одной комнате, я едва удерживалась, чтобы не завопить, не разбить что под руку попадет или не разрыдаться. Мне все время приходилось из последних сил сдерживать злость. По моему телу, по душе прокатывались волны ярости, и я заставляла себя подавлять их. Я больше ничего не облекала в слова, удерживая эмоции внутри. Литературная пустота разворачивала перед моими глазами финал нашей любви, который я все последние годы отказывалась принимать. Разница в том, что раньше я писала, чтобы сбежать от реальности, которая всегда оскорбляла меня. А теперь я казалась себе готовой взорваться бомбой. Поэтому иногда по утрам я предпочитала оставаться в постели, свернувшись калачиком. Я уже не знала, кто я. Женщина, которую, как мне думалось, я нашла внутри себя, исчезла. Я перестала быть влюбленной в Эстебана. Перестала быть писательницей, а моя материнская роль со временем шла на убыль.