Книга Простить, забыть, воскреснуть, страница 40 – Аньес Мартен-Люган

Но и это сейчас не имеет значения. Он решит эту проблему позже, когда, чтобы найти ответы на свои вопросы, у него останется только память о матери. Лино яростно стирает слезы со щек. Он приближается к цели. Это уже переулки и дворы за Piazza San Marco,площадью Сан-Марко. Дорогу до Campiello San Zulian[11]Лино знает наизусть. Сколько раз он выходил на эту площадь перед открытием карнавала? Мать делала заказ каждый год, позволяя художнику следовать своему вдохновению. Сегодня он заберет то, что мастер приготовил для нее, и отвезет в Прованс. Матери больше не представится случай блистать в венецианском дворце, ее появление больше не озарит светом приватные и тайные вечеринки, на которые она почти никогда не пускала сына. Пока он был маленьким, она поручала его заботам пожилой женщины, которая обожала щипать его за щеки.

Он подбегает к дому и с грохотом распахивает дверь приватной мастерской.

– Джорджо! – кричит он с порога.

Он инстинктивно вспоминает итальянский, которому его научила мать. Лино очень повезло, и ему это известно. Мать сделала его полиглотом. Она хотела, чтобы он знал языки красоты. Итальянский – для всех видов искусства, немецкий – для музыкантов, естественно, испанский – для художников и английский – чтобы объединить всех поклонников искусства. Поэтому он отказывается от французского, чтобы его поняли здесь.

– Giorgio! Ho bisogno di te![12]– настаивает он.

Он нетерпеливо мечется туда-сюда в прихожей, все то же чувство срочности опять нагнало его, хотя это место действует на него умиротворяюще. В темной мастерской, пахнущей краской, папье-маше, клеем, гипсом, тканями, позолотой, у Лино обостряется слух, становится тоньше, чем у обычных смертных, и он различает вдали звуки иголки, прокалывающей ткани одна роскошнее другой, скольжение кисточки, наносящей позолоту. Несмотря на свое лихорадочное состояние, он не может не восхищаться костюмами и масками. Некоторые из них пугающе суровы, другие изысканны, а переливающиеся краски и роскошные детали делают их еще более завораживающими. Его взгляд останавливается на тросточках, и он вспоминает, как любил играть с ними в детстве, изображая то клоуна, то влиятельного и властного господина, венецианского дожа. Джорджо и мать объяснили ему, что власть и влиятельность накапливаются скрытно, втайне от всех. Что-то подталкивает его к большому черному плащу с капюшоном. Он гладит бархат, отделанный золотым кантом.

– Добрый день, – произносит тонкий голосок, окрашенный французским акцентом. – Джорджо занят, могу я вам чем-то помочь?

Он оборачивается на голос и получает удар, самый мощный из тех, что ему доводилось получать, такой сильный, что ему чудится, будто его сердце перестало биться.

Что до обладательницы голоса, она недоумевает, как ей удалось произнести несколько слов на итальянском. С трудом припоминает свое имя. Втягивает побольше воздуха в легкие и говорит себе, что ее зовут Констанс. Она изучает историю искусств. Увлекается старинным костюмом. Сейчас она здесь, в Венеции, потому что совершила неимоверное, добившись стажировки у одного из самых великих венецианских maschereri[13], чтобы изучить его работы. Но в данную минуту она видит только того, кто вошел в мастерскую и перевернул всю ее жизнь. Она никогда не встречала такого красивого мужчины. Он великолепен, хотя и выглядит небрежно. Взлохмаченные черные волосы, светлые глаза, истерзанный взгляд. Он как будто явился из другого мира, и в нашем мире у него нет ориентиров. Она мечтала бы стать им для него. Она очень хочет, чтобы он на нее посмотрел. Такого она никогда не испытывала и теряет почву под ногами. Так нельзя, надо взять себя в руки, она не должна вести себя не пойми как. Она уверена, что Джорджо и так сомневается в ее компетентности и в обоснованности ее присутствия здесь.