Книга Альфа: право первой ночи, страница 17 – Мила Дуглас

— Хорошо, Лиам, — жестко говорит Мара наконец, и в ее голосе звучит уверенность, которую я воспитал и начал уже узнавать. — Я попробую.

* * *

Моя Мара приносит первую информацию через два дня. Сидя на той же кровати, уже не так скованно, она тихо рассказывает о разговоре двух поварих, родственниц Лупы. О недовольстве новой системой охраны границ, о каком-то «ночном грузе», который ждали на прошлой неделе, но он так и не пришел. О брошенной фразе: «Лупа сказал, что скоро все вернется на круги своя».

Это, конечно, крохи. Но что-то в этом есть. Она справилась и принесла нужную информацию, пусть и капли.

— Моя умничка, — сказал я искренне, изучая ее лицо. Оно выглядит сосредоточенным, уже таким взрослым. — Мне пригодиться эта информация.

— А что вообще это значит? — спрашивает Мара, и в ее глазах горит не просто интерес, а азарт охотника. Я вижу в ней отблеск ее зверя. Золотистую волчицу, сильную духом, умную. Такую мою!

— Это значит, что они что-то планируют. И что-то или кто-то им помешал. Возможно, мои новые патрули. — Я тянусь за кувшином с водой, и боль вгрызается в меня буквально. Я морщусь.

Мара тут же встает, наливает воды в стакан, подает мне. Просто, без слов.

— Спасибо, — бормочу я, и это слово звучит очень непривычно. Мы смотрим друг надруга. Союзники. Странные, искалеченные, но союзники.

— Ничего себе ты слова какие знаешь! Все еще считаешь меня слабой полукровкой? — спрашивает она вдруг, и в ее голосе звучит вызов.

— Я считаю тебя тем, кто выжил, — отвечаю я честно. — Вопреки всему. А это уже сила. Не их сила, не грубая мощь. Другая. Та, которую они всегда недооценивают. А для меня самая нужная.

Мара отводит взгляд, но я вижу, как ее щеки слегка порозовели. От злости? От чего-то еще?

Мы спорили потом. О деталях, о рисках. Она предлагает быть смелее, я советую осторожность. Голоса не повышаем. Это скорее уже деловой, почти равный спор.

И когда она, разгоряченная спором, встает, чтобы уйти, я не могу удержаться. Я беру ее за руку. Она оборачивается на меня, вся настороженная.

Я поднимаюсь с кровати, игнорируя протестующую боль, и встаю перед ней. Очень близко. Я больше не хочу давить или ломать ее. Я сделал достаточно, чтобы воспитать себе равную. И тогда я наклоняюсь и целую ее. Не так, как всегда — не властно, не жадно, не с желанием подчинить. А мягко. Почти нежно. Как целуют жену, когда она сделала что-то важное. Когда ты ей благодарен. Когда видишь в ней не только собственность, но и… свою равную часть. Половинку.

Она замирает, пораженная переменами во мне, не отвечает, но и не отстраняется больше. Ее губы такие теплые и мягкие под моими.

Я наконец-то отрываюсь, вижу в ее глазах полнейшую растерянность, смешанную с тем же странным пониманием, что растет и во мне.

— Иди, — тихо говорю я, отпуская ее руку. — И будь осторожна.

Мара кивает, не в силах вымолвить ни слова, и выходит.

Я остаюсь стоять посреди комнаты, чувствуя на губах ее привкус и этой новой, хрупкой, опасной связи. На самом деле любовь страшнее любой схватки. Потому что теперь у меня появляется по-настоящему ценное чувство к ней, которое потерять равносильно тому, как перестать дышать. Раньше я хотел приручить, присвоить да, своими методами, которые не поймет никто. Но я оборотень, волк, Альфа, не знаю как быть ласковым и нежным. Со мной никто не был таким. Даже мама. А сейчас...Ее нежные губы, несмотря на лютую ненависть в душе, будят во мне такие перемены, что я не могу сдержаться и ложусь с глубоким вздохом на кровать. Лучше поспать, чем думать о том, что я делал до этого в угоду власти, кланаи своей собственной темной душе, стараясь воспитать себе равную волчицу. Истинную не по выбору, а по праву.