Книга Щенок, страница 56 – Крис Ножи

— Че пришел-то?

Тогда или сейчас — Дана не уточняет, она выпрямляется, отвернувшись, смотрит в стол и, как сигарету, крутит ручку в пальцах, играет с колпачком.

— О нас пришел поговорить. Че ты сама хочешь-то?

Дана медленно поднимает взгляд, упираясь в матовую пуговицу на коричневом пиджаке, потом выше — к лицу, закатывает глаза. О нас? Шумный вздох, грудь поднимается высоко, ручка с глухим стуком падает на стол и катится к краю. Какие могут быть «мы», когда до сих пор на шее чудится удавка, когда до сих пор першит в горле и жжет в легких? Возможно ли теперь нормальное «мы», как у всех? Чтобы прогулки по единственной пешеходной улице, походы за фужерчиками в «ПосудаЦентр», одна страница во «Вконтакте» под общей фамилией и милые брелочки в подарок, купленные на бегу в «ЕвроСети», — будет ли? Да и надо ли? Дана снова принимается за руку, переворачивает квадратик объявления и рисует вихри на обратной стороне.

— Да ничего я не хочу, — завитки густые, частые, агрессивные. Хочу, чтобы бывший мой подох, понимаешь? Справедливости хочу. — Покоя, разве что.

— Покоя… — повторяет Антон задумчиво, закладывает сигарету за ухо. — Ольга говорит, он бил тебя? Бывший твой. Че в милицию-то не шла?

А зачем, думает Дана, чтобы слушать, что сама виновата? Слушать аргументы забрать заявление, потому что «завтра, может, помиритесь, а ему статья»? Да и кто бы выпустил за порог, дойти до ментовки? У него же там то ли дядя, то ли друг, то ли кто…

— Да вот вызвала вчера на дом, решила о нападении заявить, а милиция с поцелуями полезла.

— На дом… — Антон поворачивается, берет кружку Даны, вертит в руках, разглядывая белую надпись «Нескафе» на ярко-красной керамике. Трогает вещи без спроса, как вчера без разрешения полез в рот. —Вызвала. Я тебе что, проститутка, что ли? — Дана пожимает плечами, Антон ставит кружку на место. — Ладно тебе. Давай, мир, — он поднимает руки в жесте «сдаюсь», — провожу тебя домой в качестве извинения.

— Дак я ж на машине.

Дана всего на миг стреляет глазами влево. Черт, и прилип же… А она Даню уже обещала забрать после уроков. Уже и как-то развеяться не хочется после той вылазки в клуб. Разве что сходить и прояснить уже эту мутную, неоконченную историю, тянущуюся со школы. Дверь открывается, и в проеме показывается макушка Оли. Увидев Антона, Ольга строит гримасу и брезгливо бросает «Фу, Антон Евгеньич». Голова тут же исчезает.

— Значит, ужином угощу. В центре суши-бар какой-то открылся. Рыба и рис. Говорят, вкусно. Пойдем, а? — мужские пальцы грубо сгребают объявление с дырой там, где держалась «любовь». Он подносит к глазам и смотрит на Дану в образовавшуюся щель. — Даже приставать не стану. Слово офицера. А потом до подъезда проведу — под конвоем пойдешь, не тронет никто.

Дана улыбается тусклой улыбкой, кидает в него ручкой — дурак! Идиот наивный — кто меня тронет, когда у меня нож с берестой в ручке лежит в сумке, ждет ладони? Теперь-то она готова, теперь не застать врасплох, теперь она точно знает: это не машина показалась в потоке, это не просто «цвет, как у него», это точно Дима. Пусть сил действительно ударить нет — есть только нож в сумке, острота лезвия, но этого уже достаточно, чтобы стать спокойнее.

В это время, в квартале от редакции, в квартире номер девять, Даня готовился встречать Дану. Сегодня, на счастье, ко второй смене, поэтому времени много. Прибрался он в тот же день, как Андрея завернули в его же засаленное тонкое одеяло и, уложив на брезентовые носилки, вынесли в «газельку» с надписью «Ритуальные услуги» на борту. Ребята не церемонились: ручка выскользнула, и башка покойника сбрякала о порог квартиры. Потом парень чуть старше Дани вернулся и потребовал пятисотку за заботу — Андрей залез к нему в карман последний раз. Проводив гостей, Даня в первую очередь вымыл пол на кухне и в коридоре — руками, а не шваброй, чтобы дочиста, с силой отжимая тряпку в пластиковое пятнадцатилитровое ведро, которое досталось вместе с груздями от соседки напротив, той, что скончалась еще в седьмом году. Потом, конечно, комната Андрея — господибожемой,ну как может засраться человек! В нос ударило так, что заслезились глаза. Пахло гниющим заживо человеком, кислой, нестираной одеждой, застарелой мочой.