Книга Гидра, страница 37 – Максим Кабир

– Кажется, понимаю… – Глеб вспомнил странную молнию в небе, а еще здешние ночи – позавчера была «белая», не ночь, а вечерние сумерки, переходящие в утреннюю зарю. Зато вчера – мрак стигийский, в десяти метрах от костра слепнешь.

– Знаешь, что Киров сказал? «Нет такой земли, которая бы в умелых руках при советской власти не служила бы на благо человечеству». А Герберт Уэллс еще в двадцатом году написал путевые заметки: «Россия во тьме». Что смотришь, думал, раз я топором машу, так книжек не читал? Уэллс написал: «В темноте России ползают чудовища». Почти сорок лет прошло, и что? – Вася осенил жестом русло Ахерона. – Но мы принесем свет. Покорим реки, проложим в вечной мерзлоте, как хотели, Байкало-Амурскую магистраль. А наши станции: Иркутская, Братская, Ахеронская – дадут в сумме четырнадцать миллионов киловатт энергии. Это знаешь сколько? Это столько, что все остальные советские станции дают двадцать миллионов. Вот это сколько! Что?

– Вась! – заулыбался Глеб. – А давай я вместо тебя бугром буду, а ты езжай в Москву, запиши все, что сейчас сказал, и тебя Мирослав Гаврилович, наш главред, возьмет в штат.

– Э, не! На бумаге я не могу, а в Москве вашей повешусь. И ты на мою должность не разевай роток, понял?

– Не буду!

Глеб посмотрел вниз, медленно угасла улыбка. Ахерон нес пресные воды на север. Глеб мысленно проследил за их маршрутом. Он представил море Лаптевых. Штормом отобранные у Арктики паковые льды дрейфуют, повинуясь неумолимому ветру. Архипелаги, увенчанные странными, неизвестно кем возведенными башнями, стонут в ночи. Трещат под давлением льда обросшие шпилями сосулек обезлюдевшие метеостанции. Вместо сводок зимовщики – когда еще связывались с материком – присылали сообщения на неизвестном языке.

Глеб почувствовал озноб и поспешил к ребятам.

Солнце припекало загривки, отбрасывало на тропу тени. Душистый аромат источала трава. «Караван» принимался за работу. С дружественными подначками устанавливали станки на пикетах, натаскивали кряжи, вымащивали, ровняли площадку. Все было слаженно, отточено. Кто-то кипятил воду, кто-то тащил электростанцию, подключал, подготавливал технику. Вася разъяснял для прессы:

– Это – забурники, это – обсадные трубы, снаряды. А это что?

– Сейчас, сейчас… желонки! – нашел Глеб слово.

– Садись, Аникеев, пять! Наш человек!

Когда пробивались скважины и вколачивались тридцатиметровые сваи, наступала очередь линейщиков. Существовала какая-то поэзия в том, как они управлялись с ломами и вагами, кантуя траверсы, раскосы и подкосы. Близнецы Терлецкие тем временем шкурили бревна, собирали опору, а уж Глебу дозволялось промазать торцы антисептиком.

– Вась, расскажи про деда, – предложил лэповец Филька.

– Чего же не рассказать. Все свои. Но это не под запись, журналист.

– Карандаш спрятал!

– Короче, дед мой был героем Гражданской войны. В Араканском ущелье, знаете, имам призвал ночных страдальцев… Много наших сгинуло, а дед выжил. Вы не зевайте, крепите расчалки, Платон, трос. Ну, короче, выжил дед, и пригласили его уже в тридцатые на авиапарад. Где дед-кавалерист, а где самолеты, но не суть, пригласили, дали бинокль – любуйся асами. А дело было в Тушино, там вся верхушка изволила быть. Сталин, Молотов, Ворошилов, Микоян. Дед возьми да посмотри на правительственную трибуну. В бинокль. А там Сталин, и Сталин прямо на деда смотрит, и тоже в бинокль. Смотрит и облизывается.