Онлайн книга «Еретики»
|
Катерина встречает его стаканом молока. Оттолкнув женщину, гауптштурмфюрер идет в свою комнату. Молоко растекается по половицам. Темнеет, когда до слуха доносится отдаленный плач. Через миг — полушепот старика за стеной и скрип дверей. Тень Катерины во дворе. Сжав кулаки, Виттлих смотрит, как она бежит к собачьей будке, вытаскивает ведро и идет в сарай. — Да что я с вами, играться буду! — рычит Виттлих, доставая фонарь, и выскакивает в горницу. Цепкие пальцы хватают его за штанину. — Нэ трэба, нэ трэба! — мямлит старик. — Отпусти! — Виттлих пинает инвалида сапогом в подбородок. Тот мгновенно ослабляет хватку. Сарай принимает немца мягкой навозной темнотой. — Женщина! — кричит Виттлих, вытаскивая из кобуры люгер и зажигая фонарь. Тишина. Виттлих делает шаг. Под ногами звенит ведро. Он опускает взгляд. Из ведра на него смотрит круглыми глазами отсеченная голова Катерининого кума, сельского полицая. Тяжелая доска опускается на затылок Виттлиха. Гауптштурмфюрер валится навзничь. «Болото… — Перед тем как войти в главный корпус санатория, он оглянулся на сбитых с толку подчиненных. — Вся эта страна — деревня Болото». * * * В первую секунду Тоне подумалось, что отец кого-то убил. Или убивает. Что он согнулся над разделочным столом или языческим алтарем. В его руке — нож, перед ним — жертва, принесенная космическим тварям ради единственной ценности, оставшейся у Валентина Ивановича Смоковского, — ради дочери. Тоня моргнула, привыкая к полумраку бывшего массажного кабинета. В воздухе витал запах расплавленной смолы. Не было ни трупа, ни алтаря, ни, собственно, морбидиуса: инструмент ждал своего часа в соседнем помещении, на дне осушенного бассейна. Не было и морды, формирующейся на потолке над озаренным настольными лампами рабочим местом отца. Тоня перешагнула порог. Валентин Иванович не отреагировал на появление дочери. Внимание его поработило устройство, напоминающее гончарный станок. Кружало вращалось, повинуясь ножной педали, на нем распласталась черная пластинка вроде граммофонной, но толще, с неровными краями и деформированными очертаниями. Пластинка была мягкой. Поднося к ней иглу, Валентин Иванович уверенно вырезал на лаковом диске бороздки. Казалось, он слышал музыку и записывал ее. — Папочка… Это слово прозвучало в голове Тони, но не слетело с уст, точно она онемела, вспомнив, как ребенком забегала в сарайчик при дедушкиной даче и просила отца, так же склонившегося над пластинками, вернуться домой. А где их дом? В Петрограде, завороженном голосами пучины? В милом Ревеле, стонущем под пятой нацистов, местных и пришлых? Ни Петрограда, ни Ревеля больше нет. Но есть ли Париж? Озирая мысленно город, в котором она провела двадцать лет жизни, Тоня видела утыканную свастиками карту Польши в кабинете директора школы. Лучи прожекторов, что, как щупальца древних богов, тянулись к небу и оскверняли достопримечательности французской столицы. Она видела карикатуры на Сталина и Чемберлена; жирного гестаповца в булочной; головокружительную аэрофотосъемку военной кинохроники “Wochenschau”, которую показывали перед фильмами. Приходилось хватать Мишеля за локоть, дабы не провалиться в ревущий бомбардировщиками экран, как в омут. Она слышала истерики чернокнижника Геббельса, транслируемые радиоприемником “Telefunken-Super”, и чувствовала пластилиновый вкус печенья, названного в честь коллаборациониста Петена. |