Книга Виньетка тутового шелкопряда, страница 8 – Катя Качур

– Не такой уж я и умный, – обиделся Аркашка, – да и ты мне совсем не нравишься. Я вообще девчонок на дух не переношу.

После школы за общим столом их, как назло, посадили рядом. На скамье, сооруженной из длинной доски на двух ящиках, было так тесно, что нога Аркашки касалась Элиного худого бедра. Оба фыркнули и старались смотреть в разные стороны, но входящие один за другим гости прижимали их друг к другу еще ближе. Взрослые громко смеялись, чокались, говорили длинные тосты, из радиоприемника, принесенного Гришей, рвалась бравурная музыка. Аркашка набросился на плов и с удовольствием разглядывал гостей. Борис тоже был военным, он казался копией папы, но в каком-тоболее богатом, буржуазном исполнении. Темная шевелюра его была пышнее, фигура крепче, зубы ровнее, и, улыбаясь, он походил на звезду зарубежных фильмов. Груня – женщина с медной копной волос – все время прижималась к его плечу и освещала мужа нимбом безусловной любви. Оба излучали благость и радушие, в отличие от дочки, которая своей неприязнью и острым бедром, как занозой колола Аркашкино самолюбие.

– Кто это? Она что, чокнутая? – шепнула вдруг Эля в Аркашкино ухо, кивая головой в сторону Лидки.

Мишигине белым пальцам мешала в тарелке остатки еды, бормотала себе под нос и смеялась невпопад, задирая верхнюю губу.

– Она немного того, но добрая и хорошая, – ответил Аркашка, – мы с ней шелкопряда выращиваем.

– А кто из этих ее муж? – Эля метнула взгляд на Лидкиных соседей по столу.

– Да, ты сдурела, что ли! – вскинулся Аркашка, – справа дядя Гриша, вместе с папой работает. У него в войну ногу чуть не оторвало, а еще он мастер в радиоделе. Мировой мужик, мой герой. Он таких женщин в кино водит, вообще глаз не оторвать! А слева дядя Додик – военный врач. У него жена год назад умерла, ему никто не нужен.

– А что это один ей все время еду в тарелку подкладывает, а другой постоянно рот полотенцем вытирает? – Эля хитро прищурилась.

– Дура ты! За Лидкой все присматривают. Вот и мама ей хумусом лепешку мажет, и папа хурму чистит. Потому что она сама вся перепачкается. За ней глаз да глаз нужен.

– Знаешь, что! Это ты дурак! Оба твои дяди по-особенному на нее смотрят, не как все, понял! Ты, наверное, только и умеешь, что червяков выращивать, – поддела Эля, – а наблюдательности – ноль!

– У меня наблюдательности ноль? – Аркашка вскипел от негодования, – да мы с другом, если хочешь знать, настоящее убийство расследуем!

Эля изменилась в лице, словно внутри щелкнули переключателем. Ее пренебрежительность превратилась в крайнее любопытство и уважение.

– Изложи факты! – скомандовала она, – будто вызвала на ковер подчиненного опера.

– Ну, не здесь же…, – Аркашка оторопел от ее решительности, просчитывая, что скажет Фегин о посвящении в тайну малознакомой девчонки.

– Срочно уходим, – Эля попыталась встать из-за стола, но только качнулась взад-вперед в плотном окружении соседей.

– Ныряем под стол, – Аркашка дернул ее за руку, и они сползли вниз, оказавшись в буреломе разнополых, разнокалиберныхног.

Пробираться пришлось на четвереньках по шершавому, давно не крашеному полу мимо потертых голубых туфелек мамы, шикарных, с блестящими пряжками, босоножек тети Груни, щеголеватых лаковых ботинок ее мужа Бориса, шестерых военных сапог папы с дядей Гришей и дядей Додиком, и тканевых открытых тапочек Лидки, из которых во все стороны торчали зефирные пальцы с отколотыми по краям розовыми ногтями. На таком же сливочном ее колене лежала крупная мужская рука. Впереди замаячил небольшой просвет, который сулил освобождение. Аркашка с Элей протиснулись сквозь него и ползком же, не привлекая к себе внимания, покинули комнату. Пока двоюродная сестра вынимала занозы из коленок под светом фонаря во дворе, Аркашка в красках описал суть дела.