Онлайн книга «Любимчик Эпохи»
|
— Постой, — окликнул он, когда Илюша собрался идти. — У тебя мама рыжая? — Н-нет, — ответил Илюша, — а ч-что? — Как ее зовут? — С-софья М-михайловна Гринвич. — Ты — еврей? — Ев-врей. — Ладно, забудь, — Евгений Алексеевич протянул ему руку, — показалось… Они обменялись рукопожатиями и в последний момент почему-то обнялись, хлопая друг друга по спинам. — Езжай отсюда, сынок. До аэропорта идет сороковой автобус. Будь счастлив. Хозяиндолго смотрел вслед на ловкую худощавую фигуру в джинсах и куртке хаки, затаптывая здравым смыслом свое чутье, а потом, окликнутый водителем, вошел в калитку своей усадьбы. Из окна с заднего двора доносился страшный звериный вой больного сына. Кара, перечеркнувшая жизнь за одну-единственную непоправимую ошибку. Глава 26. Титан Смерть брата оказалась для Илюши непосильным испытанием. После полувекового юбилея Родион как-то странно располнел, обвис, красивые черты его поплыли, растушевались, перстни давили на пальцы. Он непривычным движением, вкручивая, надевал их каждое утро и, лишь намылив руки, снимал в больнице. Пациентов все больше начал передавать коллегам, после того как однажды сам упал в обморок на шестом часу операции со скальпелем в руках. Он не жаловался, но Ленка рассказывала, что ее муж прошел уже три курса гемодиализа. В мощном и правильном конструкторе Родькиного организма почки, подорванные Илюшиной кровью, были самым уязвимым местом, тем кирпичиком, который с возрастом вывалился из общей кладки и тянул за собой весь отлаженный механизм. Тем не менее Родик оставался единственным человеком в семье, который отвечал за все и всех: купил квартиру и дачу родителям, модельное агентство Ленке, платил за обучение сыновей в престижных вузах, решал все Илюшины проблемы, гасил его долги. Более того, Родион не раз порывался приобрести жилье и младшему брату, но Илья не хотел об этом слышать. До десяти месяцев в году он мотался по экспедициям и приезжал в Москву на неделю-две, чтобы затем уехать снова. И возвращаться ему хотелось именно к Родьке. Сначала на Алтушку, потом на проспект Мира и, наконец, в двухэтажную обитель на Большой Ордынке с видом на желтую церковь с зелеными куполами. В последней квартире у Илюши была своя комната в бело-синих тонах. Ленка отремонтировала ее на свой вкус, опираясь на единственный предмет, который Илюша перевозил из одного жилища в другое, — копию врубелевского «Лебедя». Илья не был привязан к стенам. Мог бы жить и в подъезде, но в Родькином гнезде чувствовал дом. Грязный и обросший, он обычно нажимал кнопку звонка, дверь распахивалась, на шею вешалась Лена, а из дальней комнаты доносился невозмутимый баритон: «Вернулся, бродяга?» Сдирая с себя влюбленную Ленку, он шел в кабинет брата, тот лениво вставал с кресла, и они, обнявшись, хлопая друг друга по плечам, стояли до тех пор, пока Родион не шмыгал носом: — Воняет от тебя, Илюха, как от бомжа. Ботинки хоть бы снял, остолоп! — У м-меня н-носки рваные, — улыбался Илюша. — А когда тебя это смущало? Потом, вымытый, обстиранный и накормленный Ленкой,он садился на коричневый кожаный диван, Родик разливал «Хеннесси», непременно поминая старого еврея-гематолога из вологодской больницы, и они поднимали тост: «За пять сорок пять и два четыреста!» На следующий день всей семьей отправлялись к родителям на Страстной бульвар. Ленка пекла потрясающий медовик, мама целовала всех строго троекратно, а на Илюше залипала так, будто он был не сорокавосьмилетним жилистым мужиком, а сладким пупсом с ямочками на попе. Папа крепко обнимал Ленку — он очень ее любил, Ларик с Яриком оставляли в коридоре кроссовки сорок пятого размера, все набивались за кухонный стол (почему, ведь был же огромный обеденный?) и сидели чуть ли не друг у друга на коленях. Ленка разрезала торт: маме, папе, заметно больший кусок Илюше, сыновьям и только потом Родиону. Все одновременно галдели, просили Софью Михайловну рассказать про «5045 и 2400», в сотый раз смеялись, в сотый раз выпивали… |