Книга Ген Рафаила, страница 91 – Катя Качур

И, что немыслимо, радость пряталась именно там. Сидела себе, развалившись, в беседке, нагнетала воздух из старого вонючего сапога в самовар и выливалась в чашки прозрачным, зеленым, как крылья златоглазки, кипятком, настоянным на молодых земляничных и смородиновых листьях.

Что было потом – не умещалось в сознании. Наивная детская любовь испанца, вечно пахнущего влажной звериной шкурой. Смертельно больная, в ранах и струпьях, истерзанная любовь Рафа Баилова. По сравнению с чувствами мужа обе эти истории казались Олеське какими-то подлинными. Нежность Хуана была слезинкой талантливо ограненного бриллианта, попадающего прямо в яремную впадинку на шее. Страсть Рафа – тяжелым ожерельем из десятков рубинов, больших и малых, в каждом из которых стояла кровь – где капля, где сгусток, а где просто плескалась добрая ее порция – из разорванной артерии, вены, капилляра – на любой вкус, на любую степень солености, горечи и горя. Это ожерелье тяготило, клонило к земле, но в то же время короновало, делало царицей, богиней.

Она не знала, какую любовь ей выбрать. Да никто и не предлагал ей выбора. Никто не клялся остаться с ней навсегда. Испанец был женат на русской природе с ее пташками, букашками и зверьками. Раф – на свободе, с лютым холодом каменных лежанок, с убитой и тут же сожранной дичью, с ненавистью к людям.

Где-то посередине был муж. Единственный из них, имеющий штамп в паспорте с ее именем и фамилией. Подаривший богатую жизнь, красавца-сына, кучу ювелирного барахла. И… шкаф-надгробие над ее уходящей молодостью и верой в чудо…

Кстати, именно муж ворвался в комнату, безумный, измазанный кровью, и сообщил, что Андрюша лежит в хирургии, в девятой больнице с ранением плеча.

– Это сделал Раф? – спокойно спросила она.

– Откуда ты знаешь? – изумился Красавцев.

– Долго ты нас еще будешь подставлять? – подняла на него глаза Олеська.

– О чем ты?

– Ваша встреча должна была состояться двадцать лет назад, когда я рассказала тебе о записке его отца Икара. Долго ты будешь держать в заложниках меня, Андрея, Хуана? Может, уже назначишь ему встречу на равных? Один на один? Или будешь трястись до конца жизни, прикрываться своими погонами, лампасами?

– Ты стала жестокой, Олеся, – усмехнулся генерал. – Жестокой и чужой.

Она ничего не ответила, положила в сумочку кошелек и телефон, вызвала такси и уехала в больницу к сыну.

Здоровью Андрюши ничего не угрожало. Олеська была на связи с врачами. Анатоль не посчитал нужным больше находиться в городе. Жена нанесла ему неожиданные удары. Он был оскорблен и уязвлен.

Уезжая, Красавцев остановился перед шкафом, которым по-детски гордился, включил внутреннюю подсветку и достал два ножа. Они были его любимчиками. Первый – офицерский эмвэдэшный кортик с золотой советской звездой на ножнах, от которой во все стороны до самой рукоятки расходились лучи славы. Второй – старинный кинжал – хиршвангер, немецкий егерский нож с рукоятью из кости и травленым рисунком на клинке – бегущие от охотника олени, кабаны и косули. На ножнах крепились металлические желуди, такие достоверные, будто только снятые с осеннего дуба. Дернув за их шляпки, можно было мгновенно обнажить клинок.

Оба ножа Красавцев уложил в сумку с провизией, купил на рынке арбуз и отправился на тот берег Волги.