Книга Ген Рафаила, страница 87 – Катя Качур

Не прибавляя шага, подпустив сына любимой женщины ровно на три метра, Баилов резко обернулся, скинул «фроловку »[18]и выстрелил ему в плечо. Правое, подальше от сердца. Был уверен, что из-за отсыревшего пороха патрон пройдется по коже чиркачом [19]. Но слегка ошибся – металл вошел в мышцу.

Студент рухнул, а Раф так же неспешно продолжил свой путь к пожарищу заката. Зачем? С какой целью? С какими мыслями? Этот набросок, не прозевай его начинающий живописец, сделал бы автора мгновенно знаменитым. Настолько восхитителен был мир вокруг и мудр шаг таявшего в солнечном диске путника. Но никакого художника, как назло, не оказалось рядом. И даже за десятки километров не было никого с мольбертом в руках.

Потому Раф неспешно скрылся. А Андрюша остался лежать в маках и васильках, истекая кровью. Солнце подзолотило эти алые и голубые всполохи на июльском лугу, а также фигуру раненого героя, превратив происходящее в искусство, в шедевр нерукотворной живописи.

Плечо Андрея пыталось выжить. Оно ревело, стонало, корчилось от жгучей боли, пыталось подняться, изрыгнуть из себя пулю. Но сознание видело все иначе. Как будто сверху, как будто пронзив иглой время. Среди огненных маков, утонувших в алой крови, лежали одномоментно два человека. Дед Иван Красавцев в тысяча девятьсот сорок третьем и внук Андрей Красавцев в двадцать третьем – следующего столетья. А поверх плыло небо. Прекрасное, равнодушное небо с золотыми облаками. В разных темпах и тональностях пели птицы, трещали кузнечики, стрекозы, как балерины, садились на острие колосков ножками-пуантами. Божьи коровки ползали по лицу, словно кто-то зачерпнул кистью кровь с пробитого плеча и стряхнул ее на щеки.

– Не правда ли, хорошо? – спросил дед из сорок третьего.

– Даааа, красиво, – не шевеля губами, ответил Андрюша.

– Запомни этот июль, – сказал дед. – Запомни эти маки. Запомни каждого шмеля вокруг. Я ушел, ушел твой лис, ты уйдешь когда-нибудь, а у Земли каждый год будет бушевать такое божественное лето…

Дед говорил что-то еще, но общую какофонию звуков прорезал отчаянный лай. К Андрюше, захлебываясь слюной, подлетел Хосе и начал остервенело лизать наждачным языком лоб и щеки, смахивая божьих коровок направо и налево. Черный пес прыгал и скулил до тех пор, пока над Андреем не склонилось лицо отца.

– Жив? – спросил он, окуная пальцы в кровь и пытаясь через майку прощупать рану.

– Жив, – прошептал сын.

Анатоль попытался поймать связь. Он воздевал смартфон к небу под разными углами, будто бы сотовым оператором работал сам Господь, отвлеченный от генеральского аппарата более важными мольбами с других уголков света. Экран, ловко отражающий солнце, показывал ноль палочек – абонент не значился в сети. Богу было не до Красавцева.

Он выдохнул, с третьей попытки поднял Андрюшу, перекинул его здоровую руку через свое плечо и поволок в сторону дома. Рядом сначала прыгал, а потом понуро плелся Хосе, мучимый своей абсолютной бесполезностью в спасении хозяйского сына.

Когда они доволоклись-таки до деревни, Анатоль взял курс на жилище Хуана, будучи уверенным, что испанец, как всегда, исцелит, избавив от мук. Но застал зоолога во дворе с рюкзаком за плечами. Дверь его дома и окна были крест-накрест заколочены досками. У крыльца высился холмик земли, на нем лежала рамка с фотографией Рафика.