Книга Любимчик Эпохи. Комплект из 2 книг, страница 86 – Катя Качур, Настасья Реньжина

Илюша приезжал к отцу редко. Они садились в деревянной, плохо протопленной комнате, пили папино яблочное вино, курили и молчали. В этом молчании Илья находил силы.

– Как мама? – выдавливал из себя отец.

– С-стареет, – отвечал Илюша, – каждый день с-смотрит фотографии и спраш-шивает, когда Лева вернется с д-дачи. Пообещала п-подруге, что ты прооперируешь ее с-сына-сердечника.

Папа вздыхал. Наливал в граненый стакан мутную яблочную жидкость. Крякал, опрокидывал в рот без тостов.

– Знаешь, твой приезд каждый раз был для нас подарком, а когда по три раза на неделе заскакивал Родька, привозил тонометры, лекарства, деликатесы, организовывал врачей, это казалось обыденным… – у Льва Леонидовича наворачивались слезы, – а ведь ты даже не знал, чем мы болеем, что любит мама на завтрак, какой ширины собачий пояс нужен мне…

– П-папа, не надо… Родик был Т-титаном… Я – н-ничтожество по сравнению с ним… Все ничтожества, к-кроме тебя. Ты хотя бы не испоганил его п-память…

Ежедневно Илюша с Леной перебирали Родькины архивы, изучали с юристами финансовые документы. Илья часто спотыкался о детские фотографии, подолгу всматривался в них, откладывал в отдельную папку, тер кулаком влажные глаза. Он вообще стал сентиментальным. Нашел в шкафу курвиметр, отнял у Ленки перстни Родиона, которые поначалу не знал куда пристроить, закурил его старую трубку.

– Д-дай мне какую-нибудь к-крепкую коробку для х-хранения, – попросил он Ленку, когда артефактов их совместной с Родиком жизни накопилось довольно много.

Лена по одному доставала из шкафов с витражными дверцами лакированные деревянные сундучки, кованые серебряные ларцы, перламутровые несессеры, которые в большом количестве вручали Родиону благодарные пациенты, но Илюша мотал головой.

– Н-надо что-то такое… Ну типа м-маминой зеленой шкат-тулочки, была у нас в д-детстве… – бурчал он под нос.

– Кожаная шкатулка? Оливкового цвета? С ромбами?

– От-ткуда ты з-знаешь? – изумился Илья.

– Так она у меня, мама отдала, чтоб не потерялась при переезде.

Илюшины глаза загорелись:

– Н-найди мне ее!

Пока Ленка, балансируя нежными пятками на стремянке, рылась в антресолях, Илюша впал в какую-то сладостную летаргию. Маленький, он заходил в родительскую спальню, открывал дверь трехстворчатого шкафа, вставал на колени и оказывался на уровне самых нижних, узких и глубоких, полочек для мелких предметов. Там хранилась всякая «шара-бара», как говорила мама. Стоило потянуть за какую-нибудь ленту, как из недр этих полок, словно из шляпы фокусника, одномоментно вываливались спутанные между собой мамины рваные чулки, старые папины галстуки, их с Родькой носки со штопаными дырками, какие-то костяные бусы, ремни, веревки, нитки… И в куче этого барахла, если запустить руку вглубь по подмышку, стояла нехитрая шкатулка без замка, обтянутая мягкой оливковой кожей. На плоской крышке тиснением были выдавлены крупные ромбы, в каждом из них – простенькая розочка. Илюша с малых лет знал каждого пленника этой маленькой гробницы: мамины свадебные перчатки с дырочкой на указательном пальце; студенческая фотография в сепии: красивущий военный в кителе и нежная девушка с губками в бутончик; небольшое серебряное шильце, происхождения которого не знал никто; бабушкина золотая сережка с крупным аметистом и сломанной застежкой – ее всю жизнь планировали отдать ювелиру и превратить в кулон; выцветшие чеки, расписки и две бирки из красной клеенки, выданные маме при рождении сыновей. Каждый раз, выуживая это все со дна плюшевой коричневой подкладки, Илюша втягивал ноздрями запах, который он мысленно называл «до меня». Запах старой замши, надушенной, пропотевшей кожи, тлеющей бумаги и какой-то больничной грусти.