Книга Любимчик Эпохи. Комплект из 2 книг, страница 54 – Катя Качур, Настасья Реньжина

– Кирдык, – выдохнул Абдуджамилов, – теперь все.

– Переливай кровь, – просипел в бреду Родик.

Илюша встрепенулся:

– Да, мы с ним одной крови! – Он разорвал на себе гимнастерку, показывая синюю татуху. Затем бросился к Родику и вспорол облеванную материю на его груди. – Первая положительная. Валяй!

Таджик выпучил глаза и замотал головой.

– Прямой переливаний нельзя! Только госпиталь! Запрещено!

– Я лично задушу тебя, Лечитель Баранов! – орал Илюша. – Лей давай, ублюдок, пока он не умер!

– Ты больше не заикаться? – только и сумел произнести Абдуджамилов.

Илюшина речь действительно сорвала в мозгу гигантскую плотину и водопадом хлынула через связки.

– Быстро взял шприцы и качай из вены. – Илюша наотмашь протянул таджику голую руку, вывернув локоть.

– Надо сыворотка взять, в носок положить, центрифуга раскрутить, посмотреть, совместить в пробирке, – оправдывался Абик.

– Валяй давай, на хрен центрифугу. – Родион, пропитанный кровью от щиколотки до пояса, с трудом разлеплял белые губы. – Все равно сдохну.

Лекарь Баранов махнул рукой и достал второй шприц. Вылил флакон со спиртом на сгибы локтей, вставил иголки, как катетеры, в вены обоим братьям, что-то пробормотал на своем языке и вытянул вишневую кровь из Илюшиной руки.

– Лимилитров четыреста надо. Сорок шприцев. Считать, Родственник.

– Пошел, Абик! Давай, родной! – Илюша выдохнул и зажмурил глаза.

Из одного за другим шприцев кровь младшего брата вливалась в сосуды старшего. Абик дрожал всем телом и под каждый впрыск бормотал лишь одному ему известное заклинание. Он никогда не лечил ничего серьезнее поносов у ишаков и запоров у овец. Маленький деревенский фельдшер понимал, что делает не так, как его учили. Что будет наказан, будет растерзан, будет проклят. Но два человека с непреклонной верой делили одну кровь. Истово, бессознательно, необъяснимо превратившись в единый сосуд. Это одухотворяло, окрыляло, питало силой, крепило волю. В какой-то момент Абдуджамилов почувствовал себя неземным, всемогущим. Он перестал трястись, движения сделались спокойными, умиротворенными. Широкими мазками Лекарь Баранов вплетал одну жизненную нить в другую, словно багряными красками рисовал на холсте рождение чего-то нового, несомненно, величественного и богоподобного. Очнулся Абик лишь в тот момент, когда Родион в алых пятнах и пенной слюной у рта зашелся в свистящем удушье.

– Спинаааа, – прохрипел он, – пооочкииии…

– Кровь не та, Родственник, – медленно, покрываясь новой испариной поверх предыдущей, произнес таджик.

– Что это значит? – прошептал Илюша.

– Кирдык, смерть, тюрьма, – ответил Абик со стеклянным взглядом. – Мы убить его.

– Что ты несешь, урод! – Илюша метался с повисшей в вене иглой. – Я не мог убить его! Я отдам ему свою ногу, свои кишки, свое сердце! Режь меня на куски, пришивай ему все, что надо! Не стой, ублюдок, только не стой!!!

К Илюшиному нечеловеческому вою присоединился хруст бурелома и треск сухих шишек с мертвой хвоей. Человек десять во главе с Курбатовым как демоны вынырнули из деревьев, дробя каблуками выпирающие корни, молниеносно переложили Родика на брезентовые носилки и рванули куда-то в недра леса. Над головой ревел вертолет, снижаясь в направлении поляны. Абик с Илюшей, спотыкаясь и сдирая в клочья одежду, неслись за командой.