Книга Просто конец света, страница 51 – Анна Кавалли

Черт, черт, черт!

Лучше бы папа умер. Лучше бы пришлось стоять у его могилы, захлебываться густым запахом влажной земли, пытаться заново научиться дышать, мыслить, жить. Лучше бы он умер, лучше бы умер – боже мой, почему он не умер обычной человеческой смертью? У папы были сотни способов умереть. Он мог бы погибнуть в драке, защищая кого‐нибудь (банально, но сойдет), заболеть раком (еще банальнее, но тоже сойдет), выпасть из окна (глупо, но почему бы нет).

А папа просто растворился – где? В лесу? На той стороне? Ходил ли он туда? Я так и не узнала ответ – и теперь не понимаю, хочу ли узнать. Можно ли считать семьей, настоящей семьей того, кто добровольно исчез из твоей жизни и не посчитал нужным попрощаться?

Ни дурацких надписей на надгробии, ни венков, ни ужаса разлагающегося тела под землей, ни последних слов – ничего не осталось. Фотографии биологическая выкинула, все до единой, даже те, на которых была Женя. Иногда кажется, что папу я выдумала. Какие у него были глаза? Волосы? Улыбка?

После первого перехода на ту сторону все воспоминания о прошлом померкли. Единственное, что я помню наверняка, – папин запах.

На вырубленном из пня кресле – трубка Крысолова, пахнет вишневым табаком, а голубятня за моей спиной – голубиным пометом. Если закрыть глаза, забыть, что я в лесу и уже давно не Женя, можно представить вокруг птичий кабинет, убедить себя, что папа вот-вот придет. Надо только подождать.

Открываю глаза. Конечно, шалость не удалась – я по-прежнему Джен и по-прежнему в Гнезде.

Швыряю трубку в огонь. Это глупо, почти по-детски, ведь в Гнезде ничто не умирает до конца: точно такая же трубка появляется на том же месте, стоит сгореть ее двойнику. Но я чувствую облегчение.

Злость любит подношения. И, приняв дар, отступает, оставляет в покое, хотя бы ненадолго.

Женя редко поддавалась гневу. Видимо, поэтому Джен злится за двоих.

Меньше всего хочется искать Крысолова: он не из тех, кого считают душой компании. Но Керы и Рика все еще нет, а оставаться одна я больше не могу. Если снова начну думать про папу, взорвусь. Старика нигде не видно – ни у загона с курами, ни на грядках, ни в голубятне. Выхожу из Гнезда, иду наугад. Вдруг повезет?

В небе сверкающей точкой ползет самолет. С земли он кажется кометой с дымящимся белым хвостом. В книжках кометы – предвестники несчастья. Но ты не в книжке, Джен, так что хватит фантазировать о всякой ерунде.

Стоп. Что это?

Всхлип, еще и еще, потом – шепот. Иду на звук – и замечаю Крысолова. Он стоит на коленях посреди поляны. Иссохшие пальцы подрагивают, нежно касаются пустоты, гладят ее, словно у пустоты есть сердце и душа, чтобы впитать в себя стариковскую любовь. Словно пустота – живая.

Поднимается ветер. В лесных шепотках отчетливо слышится чей‐то звонкий голос, будто крохотный колокольчик, потустороннее динь-динь-динь, привет с того света. Голос что‐то говорит, но что – не разобрать, а Крысолов судорожно всхлипывает, притягивает к себе пустоту, сжимает в объятиях, укачивает, как ребенка.

Страх разливается едкой горечью во рту: я увидела нечто, что для моих глаз явно не предназначалось.

Бросаюсь прочь, обратно в Гнездо – и кажется, что лес следит за мной сотнями неподвижных глаз.

При виде Крысолова мне всегда не по себе. Может, дело в том, что я ничего о нем не знаю: трижды в неделю хожу на ту сторону, трижды в неделю бываю в Гнезде и никогда не говорю со стариком о личном. Только о книгах или погоде, а чаще всего – молчу. Кажется, от человека в Крысолове только оболочка, а что там внутри – неизвестно. А может, проблема в том, что старик не жив и не мертв. Вдруг живым с полумертвецами общего языка не найти?