Онлайн книга «О личной жизни забыть»
|
— А были ли еще чипы? — Да, еще два. Один Карлос спрятал в саду своей виллы, где именно — не знаю, другой находился при Карлосе. Я его передал в посольстве военному атташе. — Исабель могла знать место, где спрятан третий чип? Ну зачем этим дознавателям облегчать их псевдоважную службу? Пусть сомневаются и боятся. — Думаю, да. Кстати, можно узнать, нет ли о Исабель каких-либо новых сведений? — По одной версии, она убита в перестрелке, по другой — арестована и дает показания. К счастью, никто не ставил ему в вину, что он оставил ее одну на дороге отстреливаться от преследователей — Исабель действительно не знала адреса явочной квартиры и в посольство тем более пробиться бы не смогла. Помурыжив пять дней с дознанием, Зацепина отправили в трехмесячный отпуск. Сам Петр Иваныч такому благополучному исходу не очень поверил, полагал, что начальники просто ждут дополнительных вестей из Коста-Рики. То, что официально в Лимоне всплыла лишь полицейская атака на Гонсалесов, якобы как на торговцев наркотиками, особенно всех напрягало — значит, американцы, а кто еще мог руководить этой атакой, задумали какую-то свою игру. В отпуск он не поехал — предпочел остаться в Москве. Бродил по знакомым улицам, разглядывал витрины магазинов и суетливую публику, придирчиво отмечал негативные перемены, морщился от нищих и бомжей, смотрел в Доме кино и Киноцентре свежеснятые «ассистентские» фильмы, из двух академических театров выскочил, не выдержав матерных актерских реплик, кооперативная ресторанная кормежка заставила с подозрением прислушиваться к собственному желудку, аогромное количество нового алкоголя сделало недоверчивым и к привычным маркам вина и бренди. Все выглядело настолько уродливым, что в этом был даже какой-то свой привлекательный шарм. Больше всего его поразили разом в 300–500 раз снизившиеся тиражи газет и литературных журналов, еще два года назад бывших властителями всеобщих дум. Словно кто-то щелкнул выключателем, и люди перестали читать или подсознательно решили, что все писатели — главные лжецы и предатели страны и напрочь отреклись от них. Стало быть, перестройка словесная закончилась, понял Зацепин, и началась перестройка материально-бытовая. Еще никуда не уезжал он и из-за Алекса, уж слишком на душе скребли кошки от того потрясения, которое они устроили для тринадцатилетнего мальчишки. Петр Иваныч хорошо помнил себя в этом возрасте и, ставя ныне себя на место Алекса, примерно представлял те внутренние перевороты, которые сейчас должны были происходить в голове и сердце Гонсалеса-младшего, и всеми силами хотел ему хоть немного помочь. Наверно, в Штатах в подобной ситуации к подростку приставили бы двух-трех психоаналитиков, в родной же Расее никому и в голову не приходило заморачиваться с чьим-либо тонким внутренним самочувствием. Алекса просто поместили в неврологию обычного военного госпиталя, с тем чтобы через две недели карантина отправить в закрытый интернат для детей иностранцев. — Он не иностранец, он сын наших нелегалов и должен быть там, где дети нелегалов! — с жаром доказывал Зацепин своему шефу, подполковнику Шелеху. — Ты же сам говоришь, что он в упор не желает признавать себя русским. И хочешь, чтобы он сразу куда не надо попал. — Я считаю, для него самый подходящий вариант — сто четырнадцатая школа. |