Книга Вольтанутая. От нашего мира - вашему, страница 10 – Вера Платонова

— А как же конец света? — удивляюсь я. — Вы что же, его не можете победить? Вы же развитый и сильный?

— Анэстэзия, политика невмешательства в узкомировую историю — базовый постулат аятов. Понимаешь, что такое постулат?

— Конечно, — краснею. — Я с детства очень начитанная и у меня развитый лепрекон.

Козыряю терминологией, чтобы знал, что у нас на филфаке тоже не дураки учатся. А то расхвастался тут своей Аятой!

Толик от таких сложных слов впадает в прострацию, и даже слегка недоумевает.

— Я вообще очень эпидуральная, — добавляю, чтобы окончательно добить задаваку.

— Это точно так называется? — Толик широко открывает рот и внезапно достаёт зуб премудрости, вытряхивает из него на ладонькрошечный прозрачный шарик и бормочет:

— Переводчик, что ли, барахлит? — поднимает его повыше, чтобы посмотреть на свет, и снова возвращает на место — в зуб. — Вроде рабочий.

— Ой! Не эпидуральная, не то сказала, — поправляю себя я. — Рудиментарная!

— А! — Толик ещё раз аккуратно постукивает себя по щеке в районе челюсти, убеждаясь, что премудрость вернулась на место. — Пойдём покажу.

Он снова лепит себе на подорожник дурацкую золотую бороду:

— Ровно приклеил? — уточняет, смотрясь в мои глаза.

— Ага.

Раскрывает передо мной ряд шкур разной степени пушистости. Мы выходим на улицу через второй ход. Я с сомнением гляжу на выданные мохнатые тапки.

— Я тебе потом чистые дам! — успокаивает он и протягивает мне огромную белую шаль из того же материала, каким покрыты жилища. — На!

Дальше бросает «Немного спокойнее! Своё!» сторожащему выход домашнему мурлу. Тот, вскочивший было на лапы, прижимает ушки и возвращается на нагретое местечко.

Все шатры, включая наш, центральный, стоят в низинке. Вокруг, поросшие фиолетовыми ёлками заснеженные холмы. На небе — ни единого светила, только скопления разноцветных сияний. При этом всё видно, скорее всего, на улице утро или день, если можно так говорить безотносительно положения солнца?

Мы идём по широкой дорожке, от которой бегут боковые ответвления потоньше, к жилищам других долгобородов. Сами они редко ходят в одиночестве, чаще небольшими компаниями по четверо-пятеро. Наша дорожка ведёт всё выше. Когтистые тапки — удобнейшая вещь! Будь у меня такие «лапы», я бы ни в жизнь не завалилась под той… гирляндой! И сейчас бы уже ехала домой в посёлок на вечерней электричке. Интересно, как там всё? Как будто я умерла? Хоть бы нет. Не буду думать о грустном.

Но всё же иногда нужно подниматься высоковато, и Толик легко мне помогает, приподнимая или подавая руку.

— А куда мы идём? — я, как и полагается девице-красавице, с головой укрыта шалью, которая достает почти до пяток, и не чувствую холода. — И из чего это сделано?

— Паутина снеговых восьмилапов, отличная вещь! Сейчас дойдём — увидишь.

Кто бы ни были те восьмилапы, а паутина у них выходит загляденье. Прочная, тёплая, лёгкая и такая мягонькая.

Мы уже значительно выше поселения, а дорожка всё идёт. Спустя ещё время, когда я порядком запыхтелась,Толик останавливается.

— Смотри! — отходит он в сторону.

Я делаю шаг вперёд и тут же — два назад: мы у линии надрыва. Зато какой вид предстаёт! Заснеженные равнины и холмы, но они не бесконечны, там вдали виднеются и серо-коричневые, и ярко-голубые, даже розовые участки земель.