Книга Анатомия страсти на изнанке Тур-Рина. Том 2, страница 22 – Селина Катрин

— Я уже вызвал дока. Он скоро будет. — Мужчина сделал шаг назад, взлохмачивая от волнения жёсткие темные волосы.

— Нож!

— Не положено!

— У неё асфиксия, — сказала я, глядя в глаза Рехтару. — Острая дыхательная недостаточность. У пиксиянок объём крови выше, чем у среднестатистического гражданина ФОМ, потому что три пары рук, а не одна — как следствие, кислорода на организм нужно больше. Шансов на то, что сердце остановится в ближайшие секунды, больше пятидесяти процентов.

Пальцами я отслеживала реакцию: грудная клетка едва-едва шевелилась — скорее рефлекс, чем реальное дыхание. Я чувствовала, как начинает холодеть грудь Лирэ.

— Ей нужна коникотомия. Я в прошлом хирург и могу сделать операцию. Эта женщина либо умрёт, либо будет жить, если вы дадите нож, Рехтар. Доков изолятора она не дождётся.

Я чётко смотрела в испуганные глаза охранника. Между нами натянулась незримая нить. Всё остальное — встревоженные шепотки и крики, любопытные взгляды — ушло на задний план. Сейчас и здесь были только трое: я, Рехтар и пиксиянка, которая стремительно умирала на лавке изолятора.

— К швархам! — зарычал охранник, рывком содрал с поясного карабина мультинож и бросил мне. — Дайте ей всё что нужно!

Я поймала инструмент. Лезвие оказалось коротким, но острым — скорее походное, чем хирургическое, зато без зазубрин. Этого было достаточно. Я быстро нащупала щитовидный и перстневидный хрящи.Между ними — узкая перешеечная мембрана, так называемая перстнещитовидная связка. Именно сюда нужно делать разрез. В нормальных условиях и при наличии операционной я бы сделала разрез ниже и провела бы трахеостомию. Со стерильными перчатками, под местным наркозом, с точным расчётом глубины, чтобы не повредить заднюю стенку трахеи. Но у меня были только тюремная скамья, складной нож и время, которое истекало как кровь из раны.

Один точный надрез, строго вертикальный. Кровь сразу пошла, тёплая и тёмная — венозная, как и следовало ожидать. Пальцы двигались скорее по привычке: разрез не более двух сантиметров, раздвинуть ткани, обнажить трахею. Она пульсировала, сужаясь от спазма, уже почти полностью перекрытая отёком.

— Где трубка?

— Вот! — Кто-то из заключённых протянул соломинку от сока, тонкую и гибкую.

Я осмотрела её — край зазубрен, могла повредить слизистую. Нельзя. Я сорвала отворот рукава своего тюремного комбинезона и обмотала один конец трубочки, чтобы смягчить контакт. Затем ввела её, аккуратно, медленно, между кольцами трахеи, в просвет, ощущая, как тонкий пластик уходит внутрь.

— Дыши, давай, дыши…

И — резкий всхлип. Шипящий звук воздуха, врывающегося в лёгкие. Лирэ судорожно вдохнула, рвано и глубоко. Секунда. Вторая. Цвет губ начал возвращаться. Грудная клетка поднялась. Глаза, всё это время остекленевшие, моргнули.

Она жива.

— Надо держать трубку вот так, — скомандовала Норе, аккуратно передавая конец.

В этот момент в зал ворвались два медика в белых халатах с типичной для Федерации универсальной символикой — шприцом и каплей.

— Где больная? — сурово гаркнул один.

— Здесь! — Я махнула рукой, привлекая внимание. — Пиксиянка, острый анафилактический шок. Выполнена экстренная коникотомия, установлена импровизированная дыхательная трубка. Адреналин не вводился — нет доступа и препаратов.