Книга Любимая таю императора, страница 173 – Вера Ривер

Я приносила воду, меняла ткань на ране. Рана выглядела страшно — красная, припухшая, стежки чёрные на фоне воспалённой кожи. Но гноя не было. Пахло кровью и сакэ — не гнилью.

Вечером, когда он уснул в очередной раз, я принесла свой футон в его комнату.

Расстелила рядом, на расстоянии вытянутой руки. Легла. Уснула под звук его дыхания — хриплого, но ровного.

Кимоно. Тела. Новый дом. Сёги

Я проснулась с первыми лучами. За бумажными стенами запели птицы, много птиц. Воробьи, должно быть. Их трескотня заполняла тишину пустой деревни.

Рэн уже не спал, когда я открыла глаза. Сидел на футоне, прислонившись спиной к стене.

— Доброе утро, — сказала я.

Он кивнул. Не обернулся.

Пошла на кухню. Разожгла очаг — руки уже привыкли, угли занялись быстрее, чем вчера. Поставила воду для чая.

Вчера, обходя дома, нашла в одном кладовку, которую пропустила в первый раз, спрятанную за сдвижной панелью. Там стояли банки с маринованными огурцами в рисовом уксусе. Мешочек с сушёными грибами шиитаке. И мисо — густое, тёмное, в деревянной бочке. Хозяйка, видимо, прятала от мышей. Или от соседей.

Сварила мисо-сиру — простой, без тофу, только с грибами.

Мисо распустилось в горячей воде мутным облаком, запахло солёным, тёплым, почти домашним. Рис получился лучше, чем вчера. Не идеальный, но съедобный. О-Цуру бы всё равно посмеялась.

О-Цуру.

Стиснула зубы. Продолжила готовить.

Разложила на подносе: рис, суп, огурцы, чай. Понесла Рэну.

Он ел молча. Тоже левой рукой, правую берёг. Суп выпил до дна, рис съел весь. Огурцы похрустывали на зубах.

— Лучше, чем вчера, — сказал он, не глядя на меня.

— Рис?

— Всё.

Не поняла — рис имел в виду или себя. Спрашивать не стала.

Допили чай. Он поставил чашку точно в центр подноса, как всегда.

— Нужно уходить, — сказал.

— Знаю.

— Сегодня.

— Да.

Пауза. Он посмотрел вниз — на себя. Бинты на груди, фундоси. Больше ничего.

— Мне нужна одежда.

Замерла.

Его кимоно. Окаяма-сан разрезал его ножницами от ворота до подола, вдоль рукавов. Хакама, нагадзюбан — всё в крови, всё изрезано. Лежит в углу бурой кучей, пропитанной, затвердевшей. Не наденешь.

А я... я нашла вчера в одном из домов сундук с кимоно. Женскими. Простыми, крестьянскими, из грубого хлопка, с незатейливым рисунком. Взяла несколько себе.

Переоделась, выбросила своё порванное, грязное, окровавленное.

А ему не подумала поискать. Просто не подумала.

— У меня... — начала и осеклась. — Рэн, я нашла только женские.

— Дай что есть.

— Но это...

— Дай.

Принесла. Два кимоно — оба женских, оба крестьянских. Одно лиловое, выцветшее,с мелкими цветами хризантем. Другое коричневое, попроще, почти без рисунка. И оби — узкий, женский, завязывающийся бантом спереди.

Рэн взял коричневое. Осмотрел, пощупал ткань. Поднялся морщась, придерживая бок. Надел. Левый рукав, потом правый осторожно, чтобы не потревожить рану. Запахнул. Взял оби, обмотал вокруг талии. Завязал аккуратно, привычным движением.

Кимоно было ему коротко — до середины голени, вместо положенных щиколоток. Рукава тоже короткие — кисти торчат. Плечи натягивают ткань в ширину, ворот расходится, обнажая ключицы и верхний край бинтов. Цветочный рисунок по подолу выглядит нелепо на его жилистом, покрытом шрамами теле.