Книга Саван алой розы, страница 135 – Анастасия Логинова

– Могу ли я быть еще чем-то полезен доблестной полиции? – продолжал насмешничать Лезин. – Желаете перекопать весь мой сад, обыскать подвал, чердак, выгребную яму?..

– В этом нет нужды, – холодно прервал его Кошкин, – видите ли, следствие и впрямь решило пересмотреть дело двадцати восьмилетней давности, потому как нашелся новый свидетель. И он готов давать показания. Кажется, Григорий Осипович, актрису Журавлеву убил вовсе не Шмуэль Гутман, как мы все думали.

Лезин поутих. Сделал знак второмулакею пойти прочь и прищурился:

– Вдове Глебова суд не поверит, вы же это понимаете? Вздорная безграмотная баба вспомнила, спустя столько лет, ее благоверный совершил убийство, а помог ему скрыть улики такой добропорядочный господин, как я? Какие глупости! Глебов бы и сам посмеялся над нею, если был бы жив.

– Но увы, Глебов мертв, – отозвался Кошкин. – Только я говорил не о его вдове, а об еще одном фигуранте дела. О том самом, на которого вы с Глебовым свалили убийство актрисы.

– Этот пройдоха Гутман еще жив?! – ничуть не смущаясь, уточнил Лезин.

Холодно, с затаенным вниманием глядел на Кошкина несколько мгновений, а потом расплылся в неискренней улыбке:

– Что ж мы на улице беседуем, господа? Где мои манеры? Пройдемте ко мне в кабинет, прошу.

Он сделал радушный жест рукой, приглашая идти вперед, а Кошкин успел бросить взгляд на Воробьева, мол, держи ухо востро.

От этого господина всего можно было ожидать, вплоть до засады в стенах дома, нападения исподтишка и отравленного кофе. Но револьвер Кошкина был при нем, как всегда. Воробьев держался напряженно, хмурился и не очень-то хотел поворачиваться спиною к Лезину – не выкинул бы чего от страха.

– Вы правы, господин Гутман жив, – продолжил Кошкин уже в кабинете, устроившись в том же кресле, где сидел когда-то, и помешивая ложечкой кофе. – Представьте себе, он недавно объявился в Петербурге, пришел в полицию сам и готов давать показания. У него есть некоторые интересные сведения. Уверяю вас, они и правда интересные и вполне способны доказать вашу, Григорий Осипович, вину.

Кошкин многозначительно хмыкнул и рискнул отпить кофе. Воробьев к чашке даже не прикоснулся и глядел на начальника с живым любопытством.

Кошкин пока и сам не знал, к чему приведет его откровенная ложь. Удачей было уже то, что Лезин поверил, будто Гутман жив, и факт этот его точно заинтересовал. Гутман ведь и правда мог много чего рассказать – в теории.

Но Кошкин как будто ошибся.

– Боюсь, вы откровенно блефуете, – прищурился Лезин, глядя на него через стол. – Вы, Степан Егорович, выходит, и половины не знаете всей правды о том, что случилось на даче Глебова тогда. Иначе бы вам в голову не пришло обвинять меня.

Еще немного подумав, Лезин вдруг откинулся на спинку и резко отворил ящик стола. Воробьев дернулся – и в то же мгновение в руке протеже блеснулревольвер. Хорошая реакция. Только Лезин извлек из ящика всего лишь большой плотный конверт. Довольно потрепанный. И со вздохом повертел в руках.

Револьвера он не увидел из-за стола, слава Богу, а Воробьева Кошкин наградил тяжелым взглядом. Протеже густо покраснел и спрятал оружие.

– Право, не знаю, зачем я это делаю… – вздохнул Лезин, кажется всерьез. – Наверное потому, что мне невыносимо думать, что кто-то всерьез обвиняет меня в убийстве Розы. Ведь вы не только убийство актрисы хотите мне приписать, не так ли? Она была необыкновенной… Роза. Такой чистоты и искренности, мягкости и наивности я в ни в одной девушке не видел ни до нее, ни после. Я не святой, уж точно, но у меня бы рука не поднялась причинить ей зло. Что касается Гутмана и Глебова, – он тяжело поглядел на Кошкина, – эти двое получили то, что и заслуживали. Один всю жизнь провел на каторге и, думается мне, там и скончался, а второй до последнего дня мучился осознанием вины за убийство Журавлевой. Хотя он не убивал ее, конечно. Ни нарочно, ни нечаянно. Вот Глебов удивился бы, узнав правду!