Книга Сборщики ягод, страница 9 – Аманда Питерс

Когда я была маленькая, наверное, года в четыре или в пять, мне часто снились эти сны. Один полный света, а другой темный. И только на шестом десятке, когда мать уже начала терять рассудок, до меня дошло, что это был один и тот же сон. В первом я сижу на заднем сиденье машины и солнце пробивается сквозь растущие вдоль дороги деревья. Отблеск солнца от стекла бьет в глаза, и я щурюсь, поднимая лицо к солнцу – мне тепло и приятно. Волосы, обычно заплетенные в тугую косу на спине, чтобы не забрались клещи, щекочут нос. Я поднимаю маленькие руки с засохшей под ногтями грязью и откидываю их от лица. Неизвестно почему, один ботинок у меня на ноге, а второй лежит на полу передо мной. Машина едет быстро, внутри пахнет мылом и новой кожей, но кондиционера нет, и мои тонкие коричневые ноги прилипли к сиденью, а под бедрами от пота образовались два влажных овала. Я приподнимаю подол истрепанного платьица и пытаюсь засунуть его под себя. Мама будет недовольна, что я оставила пятна в чужой машине. Я моргаю, потому что слишком долго смотрела на солнце и перед глазами поплыли круги, и тут с переднего сиденья со мной заговаривает женщина. Я поворачиваю голову и вижу ее лицо – лицо женщины, которая не моя мама, но у которой лицо моей мамы. И просыпаюсь.

В темном сне небо совершенно черное, если не считать луны и голубого гало вокруг. Преломление света, как я узнала, став старше. Луна такая яркая, а гало такое голубое, что глаза не могут найти ни одной звезды. Все вокруг поглощено светом. На небе висят легкие облачка, но дождя не будет. Сама не понимаю, откуда я это знаю, но знаю. «Это не дождевые облака», – говорит мне знакомый голос. Впереди, недалеко от моих упирающихся в землю ног, пылает костер. Ночью трава холодная и влажная – луна сулит прохладу и мокрые ноги. У костра сидят люди. Ко мне поворачивается женщина, кивает, снова отворачивается к огню и скрывается в тени. Мне хочется писать.

Я слышу уханье неясыти и далекий вой койота, но меня они ничуть не пугают. Они пугают меня теперь, здесь, в коттедже, который мы с Марком снимали, когда еще были женаты. Когда я одна и койоты начинают выть, мне приходится собрать волю в кулак, чтобы не юркнуть в машину и не уехать обратно в Бостон. Иногда единственное, что удерживает меня от этого, – это мысль, что койот нападет, пока я стремглав несусь из коттеджа к машине. С возрастом приходят самые разные страхи. Но в том детском сне я не боялась ночных тварей.

Во сне я стою, сливаясь с ночной темнотой. Слышится смех, и я узнаю смех брата, что странно – ведь у меня нет ни братьев, ни сестер. Меня пробирает озноб, и женщина у костра снова оборачивается: она смотрит на меня и манит к себе, в круг людей. Не знаю, почему ее всегда скрывала темнота. Я помню ее запах и голос, помню, как ее натруженные за годы материнства руки обнимали меня в грозу. Но лицо оставалось разрешившейся всего несколько недель назад загадкой, тенью – ни цвета глаз, ни розовых губ, ни морщинок, отмечающих ход времени. Женщина существовала только ночью. Каждый раз, просыпаясь, я тосковала о ней, окутанной ночной тьмой, и пыталась позвать ее. Я помнила ее, но, стоило попытаться назвать по имени, язык прилипал к нёбу и память отказывала. Горло дрожало, но звуки не прорывались наружу. Тоска переполняла меня, и слезы выступали еще до того, как я размыкала глаза.