Книга Сборщики ягод, страница 8 – Аманда Питерс

– Это не моя проблема, Льюис. Меня это не касается. А знаешь, в чем моя проблема? Мне нужно собрать эти ягоды. – Мистер Эллис указал на поля, где не было ни одного работника. – Если не вернетесь на работу, вокруг полно других индейцев, которые охотно возьмутся за эти поля.

Он брызгал слюной папе в лицо, и на минуту все замерли, ожидая, что папа размажет его по земле. Но папе, кажется, было уже не до драки.

– Вот и славно, идите работать, – прокричал мистер Эллис, забираясь обратно в кабину грузовика. – Сочувствую, что у вас пропала дочка, – бросил он через окно маме, проезжая мимо.

Мы продолжали искать Рути еще два дня, работая на полях по очереди. Мистер Эллис объезжал поля по утрам, около половины одиннадцатого, и в это время все выходили на сбор. Он кивал и ехал дальше. Но после того как солнце поднималось над деревьями, и до тех пор, пока оно не пряталось за ними, унося с собой надежду, мы продолжали поиски, прерываясь, лишь чтобы набить ящики травой и ветками. Мы столько раз прокричали имя Рути, что деревья выучили его наизусть. Мы бродили вдоль Девятки, по полям, за озеро, но не смогли найти и следа – ни в редких лесках, окаймлявших с тыла ягодные поля, ни в сараях, ни в проржавевших холодильниках, брошенных у соседних домов.

После четырех дней безрезультатных поисков мама начала вести себя странно. Она вставала со своего стула, только чтобы сходить в туалет, или пойти посидеть на любимом камне Рути. Как-то Мэй обнаружила ее рядом с камнем: мама горько рыдала, потому что нашла отпечаток крохотной ножки Рути на земле. Мэй разглядывала это место и так, и эдак, и ничего не смогла разглядеть. Но она не могла уговорить маму уйти, пока погода не изменилась и дождь не смыл невидимый следок в канаву у грунтовой дороги. Мэй, обняв маму за плечи, довела ее до времянки, а та рыдала, проклиная Бога на древнем языке, который знали только они с папой.

Папа заплатил одному из сборщиков, чтобы тот отвез маму и Мэй домой, в Новую Шотландию. Мама плакала и причитала до самого их отъезда. Мамин плач вселял в сердце тревогу – ведь она никогда не плакала. Мы глядели вслед старому разбитому универсалу 1952 года, ползущему прочь по грунтовке, – на каждой пересохшей луже его встряхивало и на землю сыпалась ржавчина. Я махал рукой, и папина обветренная ладонь лежала у меня на плече.

Когда мама уехала, остальные женщины из лагеря собрались у костра и, качая головами, тихонько переговаривались о том, что ничего худшего с женщиной и случиться не может.

– Какой ужас потерять ребенка. Я потеряла троих до рождения, а малютка мой умер в горячке. Уж сорок лет минуло, и все равно не могу смириться. – Старуха покачала головой и склонилась над шитьем, пытаясь что-то разглядеть в отсветах костра.

– Да еще такая тихая и милая, как Рути.

– Будем надеяться, она как-то переживет. У нее еще четверо, и им тоже нужна мама.

Я сидел, слушал и думал, что мама не так бы убивалась, если бы это я пропал, а не Рути. Ведь у нее три мальчика и только две девочки. Я был младшим сыном, и без меня можно было и обойтись. Во всяком случае, так я говорил себе в тот вечер, глядя на грустные тени вокруг костра на земле. Простая математика.

Мы искали Рути целых шесть недель, но ягодные поля опустели, на огороде кончилась картошка, и наступило время возвращаться домой. Мы свернули лагерь, а хозяева универсала поехали с нами в кузове пикапа. Никто не говорил о Рути, но, когда мы проехали мимо камня, где я в последний раз видел ее с бутербродом в руке, мне стало понятно, что мы оставляем ее навсегда.