Книга Сборщики ягод, страница 78 – Аманда Питерс

Я отхлебнула чаю.

– Видимо, все же не настолько.

– Людям всегда хочется сказать об умершем что-то хорошее. Особенно когда рядом его родные. Возможно, он все это выдумал.

– Тетя Джун? – Я взяла со стола одно из оставшихся квадратных печений и слизала сахарную пудру, прилипшую к пластиковой пленке.

– Ну, я-то познакомилась с твоим отцом за десять с лишним лет до твоего появления на свет и, хотя никогда не считала его особенно веселым, знаю, что он тебя любил.

Казалось, она хотела что-то добавить, но промолчала, хотя я видела в ее голубых глазах какую-то сверлящую мысль. Мать, пожаловавшись на мигрень, ушла спать, а мы с тетей Джун убрали и вымыли все, чтобы она не расстраивалась утром, по крайней мере не слишком сильно. Смерть мужа и грязь в доме – так я могла лишиться обоих родителей.

Меня всегда занимало, что за тайны люди уносят с собой в могилу. Иногда ненамеренно – вещи, которые они просто так и не успели сказать, например «прости» или «деньги спрятаны в коробке из-под ботинок в стенном шкафу». Но некоторые тайны настолько мрачны, что им лучше оставаться в могиле, а такие бывают даже у тех, кто излучает свет и радость. Иногда ложь укореняется так глубоко, что становится правдой, спрятанной в дальних уголках сознания, пока смерть не сотрет ее и мир не станет немножко другим. Тайны и неправды могут начать жить своей жизнью, их можно выкручивать, манипулировать ими, но иногда они вырываются в мир из уст того, кто начинает терять рассудок.

В моменты, когда тусклый свет реальности уступает место яркости сновидений, я парю между сном и бодрствованием в пространстве, где мое тело невесомо, где нет красок, куда сквозь дремоту едва просачиваются звуки, а мир по другую сторону сомкнутых век кажется одновременно близким и далеким. Когда я уже приближаюсь к дверям сна, за дверью слышатся приближающиеся голоса, их два. Один, я знаю, принадлежит Лее. Второй до боли знаком. Меня, несмотря на три одеяла, пробирает дрожь, но не от холода. Дверь приотворяется, и в комнату заглядывает Лея.

– Я кое-кого привела.

– Здравствуй, Джо.

Кора входит в комнату вслед за нашей дочерью. Мутными от принятых лекарств глазами я жадно смотрю на нее. Талия у нее по-прежнему тонкая, ноги короткие и крепкие, на лице слабая улыбка. Время наградило ее морщинами у рта и глаз, в каштановых волосах появились серебряные нити и, стыдно сказать, нос у нее слегка кривой.

– Кора.

Мне хватает дыхания, только чтобы выговорить ее имя. Теплая волна смущения заливает мои ввалившиеся щеки, и я пытаюсь сесть в постели. Но сил не хватает, и я падаю назад на подушку. Кора нагибается и прикасается к моей руке. Я осторожно накрываю ее ладонь своей, ощущая касание кожи. Кожи, которая некогда была упругой, молодой и полной любви. Теперь она приобрела мягкость, которая приходит к старости. Она не превратилась в пергамент, пока нет. Мягкая, как растаявшее мороженое. Кора задерживает руку на мгновение, но потом убирает ее и отступает к изножью кровати.

– Рада тебя видеть, – она подтыкает одеяло мне под ноги.

Я с удивлением ощущаю желание – то же самое желание, которое испытал к ней в тот день, когда вошел в гараж и увидел ее на своем табурете за кассой. Желание на пороге смерти – жестокая шутка.