Книга Сборщики ягод, страница 48 – Аманда Питерс

– Заходи, – говорю я, не дожидаясь, пока она постучится.

– Привет, Джо.

Она оставляет дверь открытой и садится на узкую кровать, на которой по очереди спят Мэй и Бен. Она никогда не называет меня папой, и это очень больно, но я ей об этом не говорю. Мэй считает, что я не заслуживаю этого титула, и, наверное, она права. У Леи мои глаза, но в остальном она вылитая мать. И кожа у нее светлая, не такая смуглая, как у всех нас. Оно, пожалуй, и к лучшему. У нее атлетическое сложение, но она это ненавидит. В старших классах ее все время приглашали в спортивные команды, а ей нравилось читать и играть на скрипке. Дед, умирая, завещал ей инструмент – еще тогда, когда я скитался, вместо того чтобы быть здесь, на своем месте. Еще до того как я узнал, что частичка меня живет в этом мире. Лея говорит, что не очень хорошо играет, что у нее не хватает способностей, но я не слышу разницы. Мне ее игра нравится.

– Как твоя мама?

– Хорошо. В субботу выиграла четыреста баксов в лото, так что сегодня вечером пригласила нас с Джеффри поужинать в ресторане.

Я никогда не видел этого Джеффри. Мэй говорит, что он очень любит Лею, а Мэй не стала бы врать о таких вещах. Меня он, однако, не любит, хоть мы никогда и не встречались. Говорит, что я не заслуживаю любви дочери, о которой никогда не заботился. И, как и Мэй, он, скорее всего, прав, но я все равно рад, что она навещает меня. Каждый раз, открывая рот, я слежу за тем, чтобы не сказать ничего такого, что могло бы ее оттолкнуть. Если она перестанет приходить – это меня добьет быстрее, чем болезнь.

Меня знобит, что часто происходит, даже когда пригревает солнце. Лея встает, подходит к стенному шкафу и достает еще одно одеяло. И хотя я не верю в Божественный промысел – во всяком случае, не так, как верит мама, даже после всех своих потерь, – но именно в тот момент, когда Лея накрывает одеялом мои тонкие, как палки, ноги, а потом поправляет подушки у меня под головой, последний луч вечернего солнца падает на пару крохотных ботиночек, стоящих на верхней полке в шкафу.

– Ты только посмотри.

Лея поворачивается и смотрит, что я увидел.

– Можешь подать мне те ботиночки, в которые кукла засунута?

Лея тянется и достает их, поднимая облачко пыли, и отдает мне. Голова куклы свесилась набок, глаз-пуговка висит на нитке.

– Это моей сестры, Рути. Тебе рассказывали про Рути?

Она кивает.

– Самая младшая. Которая исчезла.

Она произносит это спокойно, словно читает вслух учебник истории, как нечто настолько отдаленное, что никак не трогает сердце. Наверное, невозможно любить того, кого никогда не было, а для Леи Рути – просто маленькая девочка на расплывчатом семейном фото, сделанном, когда ее самой и в проекте не было.

– Ага, которая исчезла. – Я глажу пальцем запыленную кожу. – Тебе говорили, что это я видел ее последним?

Я делаю глубокий вдох, чувствую, как перехватывает горло, и кашляю, сильно – настолько сильно, насколько еще способен.

– Нет. Тетя Мэй говорила, что она исчезла, когда ты был еще маленький, в штате Мэн. А киджу говорит, что она еще жива. – Лея вытаскивает бумажный платок из коробки у изголовья и вытирает слюну в уголке моего рта.

– Мама никогда не теряла надежды, – шепчу я.

– А ты? Как думаешь, она жива?

– Раньше думал так. Теперь не знаю. Может, тебе покажется странным, но я даже сейчас, столько лет спустя, скучаю по ней.