Книга Сборщики ягод, страница 44 – Аманда Питерс

– Когда я была маленькая, у меня была воображаемая подружка, – язык у меня заплетался, и я потянулась за стаканом воды.

– Как и у большинства детей. У твоей матери была воображаемая мышка, и она обвиняла нас, что мы хотим ее убить, если мы садились на «ее стул». – Она рассмеялась при этом воспоминании, хотя мне было сложно представить, что мать когда-то обладала воображением.

– Ее звали Рути. – Я сделала глоток воды и смотрела на стекающие по стакану капли конденсата. Тетя Джун заерзала на табурете. – Тебе не кажется это странным? Мою воображаемую подружку звали Рути, и тот мужчина тоже назвал меня Рути.

– Просто совпадение. – Тетя вытерла руки салфеткой.

– Да, наверное. – Открылась дверь, и в полутемный бар ворвался свет. – Немного безумное, пожалуй.

– Тыковка, я хочу тебя кое о чем попросить, а ты должна пообещать, что сделаешь. – Она попросила еще вина. – И не спрашивай меня почему. Клянешься?

– Клянусь. – Я зацепилась своим мизинцем за ее.

– Никогда не рассказывай матери о том, что произошло сегодня.

– Хорошо, – замялась я. – Но почему?

– Я же сказала не спрашивать почему. А ты поклялась.

Я пожала плечами и допила остатки воды. Тетя Джун расплатилась с барменом, одним глотком опустошила бокал и спрыгнула с табурета. Не помню, как мы дошли до дому, но помню, что проснулась среди ночи и меня рвало в унитаз в тесном туалете. Кафельная плитка приятно холодила кожу, и тетя Джун нашла меня там уже перед рассветом и помогла вернуться в постель. Мне приходилось выпивать и раньше, но тогда я впервые по-настоящему напилась. А воспоминание о том дне, о мужчине с темными глазами и именем Рути на языке, оказалось запрятанным, засунутым куда-то на задворки сознания на десятилетия, как и многое другое, что я должна была бы помнить, но не помнила.

Два года пролетели быстро, ведь чем старше становишься, тем быстрее идет время. Когда курсы стали более специализированными, а группы меньше, большинство занятий вместе со мной посещали одни и те же люди: Анжела, поэтесса, безумно влюбленная в другого поэта по имени Эндрю, явного гея, в свою очередь влюбленного в профессора Уолтерса; девушка со странным именем Тринити, одержимая Габриэлем Гарсиа Маркесом и выбравшая двойную специализацию – английская литература и испанский язык, – чтобы когда-нибудь прочитать его в оригинале; а также Джорджия из Джорджии, недовольная таким созвучием и предпочитавшая свое второе имя, Дезире. Она любила южную готику и безуспешно пыталась привить мне любовь к Фолкнеру. Мы с Дезире стали подругами на почве общей любви к тишине и одиночеству и проводили время вместе без особых разговоров и шума. Я никогда не спрашивала, почему ей так по душе тишина, а она никогда не спрашивала меня: нас и так все устраивало. В молчании мы не чувствовали себя одинокими. Но, как и с Джанет, непрочные дружеские узы, связывавшие меня с Дезире, в итоге разорвались. После окончания университета мы больше не общались. Казалось, кроме своих родных, я не могла ни к кому привязаться.

Марк подсел ко мне в поезде, когда я возвращалась в город после Рождества. Я, погрузившись в свои мысли, смотрела в окно на сияющие под зимнем солнцем заснеженные поля.

– Простите?

Я обернулась на его голос, но блеск солнца ослепил меня, и он предстал передо мной как силуэт, подсвеченный по краям, но темный и неясный внутри.