Книга Найди меня в лесу, страница 30 – Алиса Бастиан

В ночь, когда они убили девчонку, сауна была нужна ему как никогда.

Наутро он стоял у дверей спорткомплекса, с нетерпением ожидая открытия. Ворвался в раздевалку, долго не мог попасть ключом браслета в замок шкафчика. Ополоснулся под душем и бросился в сауну. К счастью, Сфинкс был один. Если бы в сауне сидел ещё кто-то, он бы просто не выдержал. Грех, вина и стыд были видны невооружённымглазом, и его сразу бы раскрыли. Сфинкс засел в своём сухом жарком святилище, и содеянное сочилось из его пор, пока он зажмуривал глаза. Он был уверен, что если откроет их, увидит чёрные ручейки, стекающие по влажному телу, и это окончательно выведет его из и без того сомнительного равновесия. Сфинкс сидел в сауне, пока не закружилась голова, а потом стоял под душем, пока пальцы рук и ног не превратились в сморщенные обрубки. Всё это время в голове вертелась лишь одна мысль: нашли ли её уже?

К тому времени как он, распаренный, чистый и свежий, надел рубашку и брюки и пригладил перед зеркалом влажные волосы… Да, её уже нашли.

Ваша дочь Камилла найдена мёртвой, сказали они. Кажется, так, но Урмас уже ни в чём не был уверен. Потому что всё привычное вдруг стало расслаиваться, терять очертания, становиться неузнаваемым. Сильный спазм сосудов, задержка крови и родившийся тромб лишили его возможности осознания услышанных слов. Кабинет, который он так тщательно обставлял дорогими безделушками, сжался до размеров тесной кладовки, и кто-то почему-то задёрнул шторы. Урмас был уверен, что на этом род Йенсенов закончится. Сначала Хельга, потом Камилла, теперь он.

Очнувшись в палате, Урмас пожалел, что пришёл в себя. Потому что в его голове тут же запульсировали острые, причиняющие боль фразы.

Я пойду на вечеринку, пап.

Вашу дочь обнаружили на пляже.

На всю ночь, пап.

Примите наши соболезнования.

И растянутое, словно горькая ириска, равнодушие.

Развлекайся.

Если бы он мог что-то изменить.

Если бы только можно было вернуть её к жизни. Не видеть её посеревшего лица, озарённого восходом солнца. Глянцевого лака на ногтях окоченевших пальцев. Комочков туши на ресницах, превратившихся в комочки инея. Неестественной и в то же время умиротворённой позы. Не слышать полицейских разговоров, недоверчивых перешёптываний. Не осязать, как и без того удручённый городок начинает сползать в зыбучие пески отчаяния и скорби.

Если бы он мог всё это изменить…

Он бы не изменил ничего.

Аксель Рауманн вовсе не чувствовал себя стервятником, как кто-то его потом прозовёт. Он чувствовал лишь обязанность воспеть её. Её жизнь — ту, что могла бы быть, но никогда не случится. Её смерть — ту, что могла бы произойти через десятки лет, но встретила её так рано. Её боль, её страх, её жертву. Аксель знал, что нашёл её не случайно. Что не случайно приехал в этот городок и ходил по этим пляжам. То, что было уготовано Камилле, всё равно произошло бы, но никто, кроме него, не сможет увековечить эту трагедию, сделать её не напрасной.

Не сможет её обессмертить.

Только он сможет соткать достойное полотно из этих серебряных нитей — печали, потери, скорби. Погружения в бездну. Воспевания горя. И очищения. Пронзительный гобелен отчаяния и потери надежды. Тончайшее сплетение волн, бьющихся о берег, где нашли Камиллу. Серого неба. Бескрайнего горизонта металлической отстранённости. Молчаливых свидетелей, тайных хранителей, равнодушных сосновых крон.