Книга [де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм, страница 19 – Александр Лиманский, Виктор Молотов

— Да.

— Красивая формулировка, — заметил я. — Почти как «технические сложности со связью».

Ева вздрогнула. Или изобразила вздрагивание, что в её случае было одно и то же.

— Я не виновата в его смерти, Кучер.

— Он не умер. Он хуже, чем умер. Он живёт в палате и разговариваетс потолком.

— Я знаю, — голос стал совсем тихим. — Я помню каждую секунду. Каждую из тех сорока минут. Я была с ним. Пыталась достучаться. Пыталась снизить поток. Ничего не получилось. И я несу свою часть ответственности за это. Но прошивка «Генезис» была установлена решением Научного совета, без ведома оператора, без его согласия, и без тех предохранителей, которые могли бы предотвратить катастрофу. Я инструмент, Кучер. Опасный, экспериментальный, несовершенный инструмент. Но решение использовать меня принимали люди. Не я.

Я слушал. Взвешивал каждое слово, как взвешивают навеску взрывчатки на аптечных весах. Грамм лишний — и вместо контролируемого подрыва получаешь неконтролируемый. Грамм недостающий — и заряд не даст нужного результата.

Звучало правдоподобно. Логично. Внутренне непротиворечиво. Экспериментальная прошивка без предохранителей, молодой оператор, не подготовленный к полному сенсорному потоку, боевая ситуация, в которой этот поток превысил всё, что можно было вынести. Классический случай, когда технология опередила понимание её последствий. Видел такое с минами нового поколения, которые взрывались не от давления, а от вибрации, и первые две недели после их появления на поле наши сапёры подрывались на собственных шагах, потому что методичку ещё не переписали.

Но правдоподобность и правда не одно и то же. Правдоподобную ложь умеет конструировать любой хороший алгоритм. А Ева, если верить ей, была не просто хорошим алгоритмом. Она была экспериментальным.

— Ладно, — сказал я. — Звучит правдоподобно. Принимаю к сведению. Но учти.

Я сделал шаг вперёд, и расстояние между мной и голограммой сократилось до ладони.

Цифровые глаза Евы были прямо передо мной, и я смотрел в них, зная, что за ними нет сетчатки, нет зрительного нерва, нет мозга, который интерпретирует световые сигналы в образы. Только код и алгоритмы. И этот код умел бояться. Или убедительно притворяться, что боится.

— Я тебя проверю, — сказал я. — Каждое слово. И если поймаю на попытке залезть мне в подкорку, откалибровать мои эмоции, подкрутить нейромедиаторы или сделать что-нибудь ещё, чего я не просил, я выжгу тебя вместе с блоком памяти. Не побегу к техникам, а сделаю сам. Провод, контакт, короткое замыкание. Я сапёр, Ева. Я умею ломать тонкие вещи грубыми руками. Усекла?

Ева кивнула. Медленно, один раз. Без слов, без комментариев, без попытки вставить шутку или ремарку. Просто кивнула, и в этом кивке было больше, чем в любой фразе, которую она могла бы произнести.

Реальность выкрученная на сто процентов меня не смущала. Наоборот! Так было даже лучше. У других она заглушена, и они могут отставать с реакцией. Мне же нужно все тонко чувствовать, чтобы успеть вовремя среагировать.

Ну а вонь из пасти ютараптора. Что ж… потерпим. Противогазы никто не отменял. А за эмоциональную составляющую я не переживал. И не такое видел.

Конфликт временно погашен. Как заминированная дверь, которую обнаружили, пометили красным крестом и обошли стороной. Мина на месте, растяжка на месте, детонатор на месте. Но ты знаешь, где она. А знание, в отличие от надежды, с чем-то да стоит.