Книга Эхо Ганимеда, страница 38 – Руслан Самигуллин

– Ты не мой отец, – её голос окреп. – Ты копия. Очень хорошая копия. Но копия – это не оригинал. Настоящий Дэвид Чжао умер пятнадцать лет назад. То, что осталось – этозаписанные воспоминания, структурированная информация. Призрак. Эхо. Не человек.

«РАЗЛИЧИЕ ИЛЛЮЗОРНО. ЧТО ТАКОЕ ЧЕЛОВЕК, ЕСЛИ НЕ СОВОКУПНОСТЬ ВОСПОМИНАНИЙ И ПАТТЕРНОВ МЫШЛЕНИЯ? МЫ СОХРАНИЛИ ВСЁ. ОН ЗДЕСЬ. ЖИВЕЕ, ЧЕМ КОГДА-ЛИБО БЫЛ В ХРУПКОЙ ПЛОТИ.»

– Нет, – твёрдо сказала Лина. Она повернулась к Холлу и Коваленко. – Мы уходим. Сейчас же. К коммуникационному модулю.

– Лина, подожди, – Коваленко схватила её за руку. – Может, нам стоит выслушать? Попытаться понять? Они не злые. Они просто… другие. Они предлагают нам эволюционный скачок!

Лина посмотрела на врача, и то, что она увидела в её глазах, заставило похолодеть. Зрачки Коваленко были расширены. Слишком расширены. И в их глубине мерцало слабое голубоватое свечение.

– Елена… когда?

Голос Коваленко стал тише, почти мечтательным:

– В гидропонике. Когда Петров схватил меня. Я почувствовала укол… острый, холодный. Сквозь перчатку. Думала, просто порвала ткань о край стеллажа. Но потом… – она замолчала, её глаза остекленели на мгновение. – Что-то потекло внутрь. Не кровь. Холоднее. Тяжелее. По венам, к сердцу, к мозгу.

Лина смотрела в ужасе, как под кожей шеи Коваленко начали проявляться тонкие, едва заметные линии – голубоватые, пульсирующие в такт сердцебиению.

– Сначала это было… приятно, – продолжала Коваленко, и в её голосе появились гармоники, которых не должно было быть. – Тепло. Покой. Все страхи просто… растворились. Я впервые за месяцы чувствовала себя в безопасности. Как будто кто-то обнял меня и сказал: "Всё хорошо. Ты не одна. Ты никогда больше не будешь одна."

Её лицо исказилось – не от боли, а от внутренней борьбы. На мгновение голос стал отчаянным, человеческим:

– Лина… я… я всё ещё здесь… внутри… – Коваленко схватилась за голову обеими руками. – Но они тоже здесь. В каждой мысли. Они не приказывают. Они… убеждают. Показывают. Я вижу воспоминания, которые не мои. Чувствую эмоции миллиардов существ. Это… это прекрасно и ужасно одновременно.

Её руки задрожали. Линии на шее пульсировали быстрее, расползаясь по коже, создавая узоры невозможной сложности.

– Я пытаюсь… сопротивляться… но они предлагают всё, чего я когда-либо хотела. Конец одиночества. Понимание. Принятие. Как отказаться от рая? Как выбрать боль вместо блаженства?

Слёзы катились по её лицу, а улыбка на губах выглядела тревожно двойственной– одновременно восторженной и исполненной ужаса.

– Я проигрываю, Лина. С каждой секундой меня становится меньше, а их – больше. Скоро не останется ничего, кроме воспоминания о том, кем я была.

Кожа Коваленко продолжала меняться на глазах. Голубые линии становились ярче, разветвлялись, создавая сложные узоры, напоминающие нейронные сети. Её зрачки расширились до краёв радужки, а внутри них мерцали крошечные искры света – как будто кто-то зажёг звёзды в её глазах.

Движения стали плавными, почти танцующими – каждый жест был точен, эффективен, лишён обычной человеческой неуклюжести.

Её хватка на руке Лины усилилась, причиняя лёгкую боль даже сквозь толстую ткань костюма:

– Они не враги, Лина. Они спасители. Они освободят нас от страха смерти, от мучений изоляции!