Книга Сезон комет, страница 21 – Валентина Назарова

– Кажется.

Он повернулся ко мне, посмотрел, нахмурившись, будто не узнал сразу, а после продолжил:

– Но, в конце концов, все, что остается, – это только блики, картинки, осколки. Ты снова один, и снова этот гигантский невероятный мир вокруг, однако тебе он уже не нужен. И когда ты в итоге видишь перевернутые вверх тормашками звезды над черной пустыней Аризоны, тебе хочется, чтобы вместо них на тебя смотрели чьи-то глаза. Нет ничего хуже одиночества, понимаешь?

Я понимала.

Домой мы вернулись, когда уже совсем стемнело, но спать не хотелось. Фрэнсис предложил поехать в город на какой-то литературный вечер – он давно обещал туда прийти. Я согласилась, но с условием, что мы заедем к Ире, потому что я ни за что на свете не пошла бы никуда в своем пропахшем сигаретами платье. Он согласился.

Не было и девяти вечера, но дом стоял тихий и темный – еще одна американская привычка моих друзей-полуночников. Прокравшись в подвал, я сбросила с себя Ирино платье и переоделась в джинсы и футболку с надписью «Калифорния», давний подарок Иры. Но в последний момент, устыдившись собственной банальности, поменяла ее на простую белую. Когда я уже подошла к входной двери, позади раздался тихий голос Иры. Я замерла, будто вор, пойманный с поличным, сразу сообщила, что платье вернула и обязательно оплачу химчистку, да и вообще приглашу их всех на ланч через пару дней. Ира, заспанная, лохматая, в коротенькой розовой пижаме – от этого так похожая на себя молодую, какой я помнила ее с нашей юности, – ничего не ответила. Просто прошлепала ко мне босыми ногами и обняла, крепко-крепко. От нее пахло дорогим шампунем – таким, какой продают только в салонах красоты. Подруга прижалась ко мне всем телом и положила голову на мое плечо. А потом сказала тихо-тихо и как-то грустно, что очень хочет, чтобы у меня все было хорошо. Я тоже обняла ее.

– Глупости, у меня все отлично, – успокоила я. – Я же в отпуске. Мне ведь не надо разжевывать тебе все, Ирка? Я думала, ты и так понимаешь. Я встретила… мужчину. И пока побуду с ним. За меня можно не волноваться.

Она сжала мою руку. Сколько бы я ни улыбалась ей, сколько бы ни врала, она видела меня насквозь.

– Я знаю, как это с тобой бывает. Ты циклишься на чем-то одном до тех пор, пока эта вещь не становится центром твоей вселенной, – проговорила она грустно. – Это опасно. Особенно в Америке. Ты только приехала, а я уже давно здесь. Тут все другое, не такое, как дома. Когда местные улыбаются тебе, это почти наверняка ничего не значит…

Выйдя за дверь, я на мгновение остановилась на крыльце, вглядываясь в гущу колышущихся эвкалиптовых ветвей. «Мустанг» Фрэнсиса, словно призрак, маячил в конце темной улицы. Заметив меня, он мигнул желтыми огнями фар.

На поэтическом вечере Фрэнки держал меня за руку и представлял всем подряд как свою подругу-писательницу. Поэзия оказалась скучной и пафосной, нам было смешно от того, как авторы ждали оваций, заискивающе оглядывая собравшихся. Все норовили купить Фрэнсису выпивку. Мы напились в хлам, и он поймал такси до дома, чудом отделавшись от желающих составить нам компанию.

Дома он почти сразу заснул, повалившись в одежде поперек кровати. Я устроилась рядом, прихватив журнал двадцатилетней давности с портретом Фрэнсиса на обложке, который нашла в прикроватной тумбочке. Там не было ничего интересного, только пространное интервью с благодарностями какой-то даме, про которую я решила ничего не читать, галантно предоставив ему право на прошлое. Кроме журнала, в тумбочке лежал потрепанный томик «Попутчиков» в мягкой обложке, первый тираж, 2000 год. Невольно я засмотрелась на фотографию с обложки – дикий, ни на что не похожий ландшафт. Пустыня, кактусы, раскинувшие свои исполинские когтистые лапы, как распятия, плоскоголовые горы вдали. Я уже почти задремала, когда мой телефон завибрировал. Новое голосовое сообщение. Ростик.