Книга Солнце в силках, страница 41 – Марина Сычева

Вдруг прямо в морду медведицы спикировала чернокрылая тень. Ворона метила в желтые глаза. Медведица разжала челюсти и замотала головой. «Клац!» – полетели перья, птица упала. Залитый кровью Дохсун стал оседать на землю.

Сэмэтэй подхватил растерзанного сына и, прикрываясь его телом, вонзил охотничий нож в брюхо вставшего на задние лапы зверя.

Медведица взвыла. Когти полосовали бездыханного Дохсуна, лишь иногда дотягиваясь до словно не чувствующего боли Сэмэтэя. Не выдержав напора, старик, все еще сжимающий правой рукой тело сына, повалился на землю.

Где-то раздался лай собак.

Птичий крик разрывал глотку. Всюду мелькали окровавленные клыки и желтые глаза. Тело билось в попытке подняться в воздух.

Успела. Тураах успела вернуться в себя за миг до того, как зубы взбешенной медведицы сомкнулись над головой сестры-вороны.

Но помочь не смогла. Слезы хлынули по щекам. Тураах всхлипнула и зашептала тревожно кружащей над ней Серобокой:

– Медведица… Она их всех растерзала…

Когда следом за остервенело лающей сворой собак Бэргэн выбрался на прогалину, все уже кончилось. Израненная, испуганная лаем собак, медведица скрылась. Исчез и медвежонок. Земля и камни багровели от крови. У самых кустов лежал мертвый Тыгын, держа окоченевшими руками вывалившиеся из брюха кишки.

Двое других охотников истекли кровью.

На большом камне, раскачиваясь из стороны в сторону, сидел Сэмэтэй. Правая щека охотника была разодрана до кости. Красными от крови руками он сжимал бездыханного сына и твердил:

– Желтый огонь, желтый огонь в глазах…

Чем не угодили тебе охотники, Баай Байанай? Или я прогневил тебя? Но я слышал, клянусь, слышал твой громовой хохот в шелесте листвы. Вспенились от него древесные соки, забурлили радостью в каждой жилке осин и тополей. В каждой моей жилке.

Не верю в твой гнев, Хозяин Леса! Другое здесь что-то. Непонятное.

Медведица эта… Каждый день входил я в твои обильные чертоги, слушал лес. Кому, как не мне, знать: никогда не бродила она по лесным тропам. Ни она, ни ее медвежонок. И сейчас не бродит. Не осталось ни следа ее лап, ни туши. Я знаю, чувствую это, хоть и не был на залитой кровью поляне.

Кому тогда вспорол брюхо озверевший от горя Сэмэтэй? И пылающие желтым огнем глаза, о которых все твердил старик… Не бывает таких глаз у косолапых обитателей чащи!

Чья черная воля настигла людей на таежной тропе?

И почему молчишь ты, богач Байанай, оставляя меня теряться в догадках?

Идут. Табата поднялся и вышел из урасы в ночь. Он ждал их, знал, что придут. Это читалось в безумном взгляде старика Сэмэтэя. Приближались шумно, открыто – значит, будем говорить.

У тлеющего костра изваянием замер Тайах-ойуун. Табата благодарно кивнул наставнику и обернулся, прямой, как стрела, к тем, кто шел задавать вопросы.

Их было немного. Сэмэтэй, его сыновья, Эркин и Эрхан, еще несколько добытчиков, тетка погибшего Тыгына. И… Бэргэн. Табата вздрогнул. Неужели и ты, брат? За спиной Бэргэна бугрилась мощная фигура кузнеца Чорруна, неведомо зачем увязавшегося за охотниками.

В нескольких шагах от костра они остановились, Сэмэтэй шагнул вперед. Лицо его, изодранное медвежьими когтями, было страшно, еще страшнее была тьма в глазах.

– Шаман! – прорычал старик в напряженной тишине. – Твой алгыс обернулся проклятием для наших семей. Есть ли тебе что сказать?