Книга Солнце в силках, страница 137 – Марина Сычева

Тураах бросает взгляд через плечо. Живые и погибшие, родные и едва знакомые – встают тени за спинами борющихся с натиском тьмы. Тыгын и охотники, старый шаман, Сэмэтэй и три его сына, Бэргэн и Сэргэх, старая юкагирка. Лица, лица… Последними за правым плечом Табаты возникают двое – сын и отец, заточившие некогда Умуна в арангас.

Тьма ослабевает, едва трепещет под их натиском и вдруг сворачивается клубком, замирает под полотном света.

Она не уйдет, останется в душе Табаты. Но вместе… Если нужно будет, вместе они снова ее победят.

Суодолбы смотрел и не верил своим глазам. Опали один за другим черные щупальца. Замерцала, истончаясь, фигура оленя. И вдруг совсем пропала, словно и не было никогда.

У самой кромки льда, между Тураах и Алтааной, стоял высокий, тощий парень в изодранной коричневой дохе. Голову его венчала семирогая корона. Суодолбы моргнул, отгоняя наваждение. Да это же просто украшение на шаманской шапке!

Табата открыл глаза.

– Алтаана! – и вот они уже обнимаются. Пылающее алым солнце скрывается за каменными столбами на противоположном берегу.

Благодарят. И ведь, абаас меня сожри, искренне благодарят!

А за что?

За то, что хотел Суодолбы похитить бесчувственную Алтаану?

Чем же тогда полуабаас лучше Кудустая?

«Тем, что отказался от своей затеи», – успокаивает его удаганка. Суодолбы от этого не легче.

Он смотрит на них: на Тураах, пытающуюся облегчить боль в искалеченной руке Тимира, на Алтаану и Табату, в обнимку сидящих у костра. И сосущее одиночество заполняет его душу.

Снова сам по себе. Снова никому не нужен.

«Уйду!» – в очередной раз решает он, но ночь застает его все на том же месте – дежурящим у костра под звездным небом.

В ночи раздается тихий шорох крыльев.

Сердце Тураах сжимается: это не Серобокая. Не будет больше ни бесед с крылатой подругой, ни совместных полетов над убегающей за горизонт тайгой.

И все же нужно попрощаться.

Она поднимается, стараясь не потревожить спящего рядом Тимира. Замерший у костра Суодолбы вопросительно поворачивается к ней, но Тураах качает головой: все в порядке, сиди.

Полуабаасу сейчас нелегко, Тураах чувствует гложущую его вину. Напрасную, ведь именно его бешеный порыв помог Табате очнуться.

И всё же слова утешения Суодолбы не нужны. Он сам должен найти силы простить себя и жить дальше.

У Тураах этой ночью своя боль.

Она подхватывает лежащее на снегу тельце Серобокой и направляется в чащу. Вороны ждут.

Удаганка чувствует еще один взгляд. Табата тоже не спит: боится ли вновь оказаться беззащитным перед тьмой, что навсегда укоренилась в его душе? Или просто сон не идет?

Ойуун знает, куда и зачем направляется Тураах. Не может не знать. Знает и то, что ворона защищала удаганку и пала, сраженная Умуном. Будет ли это знание тревожить его совесть? Тураах не в силах винить Табату, не его то была воля.

Крылья Серобокой застыли, не взмахнет она больше ими, поднимаясь в небо. Тураах снова кажется, что ворона продолжает свой полет там, куда живым нет хода.

Она отходит от лагеря недалеко: вон пляшет между деревьями рыжий отсвет костра. Кладет Серобокую на белеющий снег и поднимает голову к небу:

– Крарх-кра! – утробный звук разносится по лесу. На зов удаганки эхом откликаются вороны. Срываются с ветвей ближайших деревьев, подхватывают ее поминальную песню.