Книга Солнце в силках, страница 136 – Марина Сычева

Умун взревел, устремился вперед.

– Не тронь ее! – раздался уверенный, властный голос Табаты. Смердящая тьма наткнулась на волю ойууна, как на стену. Схлынула, не достигнув границы света.

Умун зарычал, давясь ненавистью и бессилием.

– Ты никого больше не тронешь, Неведомый! – зазвенел другой голос. Из тьмы выступила черноглазая удаганка, встала слева от Алтааны. За спиной Тураах покоились два черных крыла.

– Нет больше твоей власти надо мной! – исхудавший, бледный, Табата оборотился к едва различимой во тьме волчьей морде Умуна. Голову ойууна венчала корона из семи оленьих рогов, украшенных серебряными бубенцами.

Трое против Умуна – не живого и не мертвеца. Не слишком ли мало?

– Глупец! – визгливо заскрежетал Неведомый, сверкая желтыми глазами. Он смотрел только на ойууна, слабое звено этой цепи. – Тебе не прогнать меня! Загляни в себя, на самые задворки своей души. Слишком долго уживались мы под одной шкурой: щупальца тьмы укоренились в тебе, срослись с тобой, шаман! Я – это ты, твоя зависть, твоя ненависть, твои страх и бессилие. Ты не сможешь вырвать кусок самого себя!

Табата побелел, признавая правоту Неведомого. Нерешительность заплясала в его глазах.

– Ну и что? – бросила во тьму Алтаана. Она нащупала руку Табаты, сплела свои пальцы с его. – Зависть, отчаяние, злость, даже ненависть – все это не чуждо никому из людей! Но им противостоят добро, сострадание, любовь, и в Табате они сильнее тьмы! Если когда-нибудь, хоть на миг, тебе, Табата, почудится, что это не так, посмотри в мои глаза, они подскажут.

Табата благодарно сжал ее тонкие пальцы. Уверенность вернулась к нему. Ойуун шагнул вперед. Алтаана и Тураах шагнули следом.

Прости меня, Табата! Прости за все.

Не я вмешалась в ту охоту, но… я виновата. Я чувствовала недоброе, но не предупредила, понадеялась на свою силу.

Знаю, Тураах. Знаю. И я виноват куда больше, чем ты. Я завидовал тебе, завидовал настолько, что перестал верить. Обвинил тебя в том, что маленькая, готовая всем и каждому прийти на помощь Тураах просто не могла сотворить. Из-за меня погиб старый Чоррун, из-за меня едва не погибла ты.

Несчастья лежат на плечах нас обоих. Каких же дров мы наломали, Табата, каких же дров! Но вместе мы сможем хотя бы не допустить новых несчастий?

Слезы текут по лицу. Тураах тянется сквозь мрак к тому мальчику, что был ей и другом, и соперником. Тянется изо всех сил, и вот их пальцы сплетаются, замыкая тьму в кольцо.

Умун мечется внутри, обжигаясь о теплый свет, льющийся от всех троих, ищет слабое место, бросаясь то на одного, то на другого, вытаскивая наружу все худшее, что есть в их израненных душах.

Тураах захлестывает волна одиночества, страшной покинутости. Она задыхается, вспоминая испуганные взгляды бывших товарищей по играм, ужас в глазах матери, отшатнувшейся от нее, когда ей так нужна была любовь и поддержка. Одна, снова одна.

Тураах словно уменьшается в размерах: прожитые годы сползают с нее, обнажая потерянную, всеми оставленную девочку. Еще немного – и она попятится, сдаваясь под натиском тьмы.

– Не бойся, я с тобой, – раздается над самым ухом знакомый голос. Вот только чей: Табаты? Алтааны? Да и один ли это голос? Слова множатся, «я» превращается в «мы», эхом отдаются в них знакомые интонации: нежность матери, спокойная уверенность отца, насмешка старого Чорруна, глубокий голос Тайаха-ойууна, металлический звон молоточков о наковальню в голосе Тимира.