Книга Кровь Дома Базаард, страница 53 – Дина Шинигамова

Она мимолетно улыбается сама себе и забирается на парапет, прислоняясь спиной к колонне, поддерживающей тяжелый каменный свод, нависающий над балконом. Волосы ее растрепаны, черная рубашка – егорубашка, слишком большая для нее, – измята и накинута кое-как, застегнута на одну пуговицу у груди. Слабый утренний ветерок скользит по предплечьям под завернутыми рукавами, забирается под ткань, пробегая мурашками по коже.

Запах соли и дождя наполняет все вокруг. Он повсюду: въедается в кожу, в одежду, в волосы, проникает в тело с каждым вдохом.

Так пахнет Сат-Нарем.

Лихлан смотрит на город, теребя края рубашки. Воспоминание о том, как вчера ее пальцы впивались в эту ткань, обжигает щеки румянцем, и Лихлан прячет улыбку в воротнике.

Всего пара часов, и тени, лежащие на стенах, укоротятся, смещаясь, и ей пора будет возвращаться. Но пока что она еще здесь. Пока еще во всем мире больше нет ничего, кроме этого балкона и комнаты, выходящей на него распахнутыми створками дверей.

Лихлан поворачивает голову, невольно прижимаясь скулой к колонне, привычным движением убирает за ухо вьющуюся каштановую прядь.

Она смотрит в темный провал спальни.

– Ты идешь? – Ее голос звучит неожиданно резко в окружающей тишине, слова падают в поднимающийся за балконом туман, и она тут же ругает себя за этот вопрос. Не стоило разрушать это хрупкое нечто, напитавшее воздух.

Легкие шаги, почти неслышные. Тихий смех,рокочущий в горле, короткая улыбка. Онвыходит на балкон и прислоняется спиной к перилам, вертя в заляпанных чернилами пальцах трубку. Бросает на Лихлан быстрый взгляд и опускает глаза вниз, как будто ему действительно интересно, остался ли в трубке табак.

Лихлан хочет потянуться вперед, коснуться плеча, поймать взгляд, но сдерживается.

Просто наступило утро. Утро всегда наступает.

Лихлан удерживает вздох в груди и смотрит на город.

Тишина. Эта удушающая тишина давит на нее, сжимает горло, бьет по ушам, вгрызается в мозг…

– Что ты…

– Как ты… – начинают они одновременно и оба замолкают, смеются своей глупой неловкости.

Ветерок шевелит смоляную прядь, упавшую на глаза, и пальцы Лихлан горят от желания поправить ее, настолько сильно, что она, как в детстве, садится на руку, чтобы случайно не дернуться, – и тут же с шипением высвобождает ладонь.

– Что с тобой? – Черные брови сходятся у переносицы, образовывая крохотную складку; в голосе – искреннее беспокойство.

Лихлан протягивает руку вперед, раскрывая ладонь, – вдоль большого пальца тянется глубокий порез.

– Что это? – Он берет ее руку в свои, аккуратно проводит пальцами с чернильными отметинами вдоль кромки раны, и Лихлан на секунду забывает, как дышать.

– Порезалась, – спотыкаясь, шепчет она, – когда готовила саженец. – И тут же замолкает, испуганно вскидывая взгляд.

Секунда напряженной тишины лопается с ответной улыбкой, в серых глазах искрится веселье, пока в болотных плещется паника.

– Ты же никому не скажешь? – произносит Лихлан, ненавидя сама себя за испуганно-умоляющую интонацию.

– Расскажу всем чернильницам и папкам в своем кабинете. – Голос звучит серьезно, но у глаз собрались веселые морщинки, и Лихлан облегченно выдыхает. Секретарь и младший писарь при счетоводе Марака, таких десятки – кому он может рассказать?

Они остаются на балконе еще некоторое время, наблюдая, как Сат-Нарем наливается подобием света, принимая в свои гранитные объятия новый день. Лихлан соскальзывает с перил на пол, понимая, что пора идти. Замирает на мгновение, почти ощущая тепло его тела рядом, в одной безумной вспышке надежды ожидая объятия, прикосновения – какого-то движения навстречу, но он отступает на шаг, пропуская ее к спальне. Холодная трубка так и лежит на парапете.