Книга Кровь Дома Базаард, страница 345 – Дина Шинигамова

Полто приподнялся на локте, кидая окурок в стакан, и пожал плечами.

– Ну даже если и так. Поплачем вместе? Изменить-то все равно ничего нельзя.

Кахалакаста одернул рукава сорочки, в которых блеснули золотые запонки.

– А вот тут вы ошибаетесь, – улыбнулся он.

Люди говорят, дьявол кроется в деталях. Осатэ были с ними полностью согласны: выбившаяся из брюк сорочка или «нечаянно» мелькнувший блеск золотой цепочки для часов, невинное прикосновение или правильно подобранное слово – все это порой могло оказать влияние большее и создать впечатление более точное, чем самые яркие и броские образы.

Поэтому, прежде чем вернуться на этаж Риттора, Тито неизменно заглядывал к себе, слегка меняя внешность. Угольно-черная рубашка, словно сшитая из ночной тьмы, сменялась на темно-серую, с неуловимым белесым налетом. Жилет, в обычное время сидящий на нем как вторая кожа и прячущий в своих недрах шелковую ленту и нож, исчезал, а вместо него появлялся другой, из не менее дорогой ткани, но пошитый чуть не по размеру и потому придающий жилистому Тито вид общей мешковатости. То же касалось сюртука и брюк. Узел галстука опускался чуть вниз, чтобы обнажить наглухо застегнутый ворот рубашки – одна из деталей мужского костюма, неизменно выводящая Марет Риттора из себя. На лицо ложилась специальная пудра, придающая коже легкий оттенок желтизны, типичный для писаря, все свое время проводящего в замкнутых душных комнатах Марака. Иногда, если ему случалось проводить много времени на каком-нибудь задании и пропустить несколько ужинов Марет, ссылаясь на занятость, Тито касался век мазью, заставляющей их выглядеть покрасневшими и воспаленными от недосыпа и напряженной работы.

Последним штрихом были волосы – Тито тщательно разделял их на прямой пробор, чуть смазывая у корней специальным воском, со смесью удовлетворения и отвращения наблюдая, как в общем облике его проступает неуловимый и в то же время отчетливый налет угодливости и мелочности.

Чуть ссутулившись, как все неуверенные в себе высокиелюди, он ступал на порог дома Риттора, под очи своей сиятельной матушки, каждый раз ощущая, как в ее таэбу проступает соленое разочарование пополам с презрением.

Несмотря на то что твердыня менялась только по желанию Владыки, каждый этаж неуловимо отличался от другого, так или иначе реагируя на живущие на нем семьи. Этаж Риттора заявлял о величии обитающего на нем семейства с порога, оглушая любого вошедшего кричащей, удушливой роскошью. Тяжелые кованые канделябры на стенах, витиеватые и полные излишних завитушек; тканный вручную человеческий ковер, приглушающий шаги и заставляющий вязнуть в высоком ворсе; серебристый шелк на стенах, качества столь высокого, что в других семьях не постыдились бы пустить его на жилеты; живые цветы на высоких резных тумбах, распространяющие по всему этажу густой и вязкий сладковатый аромат.

Олия робел здесь, снова чувствуя себя мальчишкой-почтовым, которого отправили доставить письма кому-то из высокородных шеру. Снова и снова он заставлял себя распрямиться, расправить плечи и дышать ровнее. Пальцы сами тянулись к серебряному браслету на запястье – он не просто вороненок, он номтеру, второе лицо в клане. Но стены продолжали давить, потолок пытался рухнуть вниз, и Олия едва не хватал ртом стремительно исчезающий воздух, едва не кидался прочь, приняв истинный облик.