Онлайн книга «Другое настоящее»
|
Никуда не иду. Стою посреди улицы, зажимая ладонями дыру в том месте, где совсем недавно были «тогда», «туда» и «с тобой», и еще просто «ты» – отдельно, и «не забудь пополнить "Тройку"», и «оденься нормально, а не как обычно», «я же теперь за рулем», «ты всегда так говоришь, а потом кашляешь», и завтра, послезавтра, после… Когда мы еще не догадывались, что никакого после – нет. «Март», – говорю я двери, прежде чем ее толкнуть, и повторяю: «Март, Март, Март» – до тех пор, пока не вижу стол, а на нем – фотографию с отрезанным черной ленточкой уголком. – А… – сварливо доносится из-за спины. – Я новенькая, – говорю я охраннице. – Опоздала. – Девушка с фото, подперев кулаком подбородок, глядит на меня и прощает. У нее старомодная прямая челка – очень красиво. – Что с ней случилось? – С Катюшей? Под поезд попала, Царствие Небесное. Первый курс. Хорошая, жить бы еще да жить… А была б нехороша – пусть помирает? – Простите, тридцать девятая аудитория – это?.. – Третий этаж и направо. Под взглядом Кати, которой уже нет, но она все равно на меня смотрит, привычное мартовское бормотание не получается. Я просто волоку свое неподъемное тело вверх по лестнице и чувствую себя Ведьмой Пустоши, явившейся в королевский дворец и дряхлеющей с каждым шагом под чарами придворной колдуньи Салиман. Чем ближе к аудитории, тем более тихо становится внутри и шумно – снаружи. Одно от другого отделяет всего лишь моя тоненькая телесная оболочка. Где эта тварь? Когда она придет? Да где эта тварь? Сколько можно ждать? Спорим, она стоит за дверью? Ах-ха-хах! Спорим, она стоит за дверью и подслушивает? Зассала! Зассала! Тварь нас боится, тварь, кошелка, тупая сучка из ток-шоу нас боится! Что мы с ней сделаем, а? Что мы с ней сделаем прямо здесь и сей же час?.. Я открываю глаза оттого, что рукам становится нестерпимо горячо. Ставлю чашку на подоконник и изо всех сил дую на ладони. – Пей, – велитохранница. – Крепкий, с сахаром. Вон, белая вся. – Голова закружилась. Я совсем не помню, как сюда попала. – Вы ее знали? – Фотография с траурной лентой меня гипнотизирует. – Катюшу-то? Староста ваша, вместе бы учились. В Москву поступать хотела… – вздыхает охранница и обмахивает грудь широким крестом. – Так ведь по сторонам смотреть надо и слушать, а не… – И кивает почему-то на меня. Ах да, наушники. – У нас тут часто. И молодые, и старые. Одни в телефонах, другие в маразме. Ну что, оклемалась? Может, домой? – Нет, я… – Если сдамся, они победят. – На занятия. Спасибо за чай. Терпеть, говорю я себе, терпеть и шагать. Ты мог бы мною гордиться. Смотри, я сейчас открою эту дверь и ничего они мне не сделают, потому что я их не боюсь. Я вообще никого не боюсь. Я не… – Прошу прощения, можно? На меня смотрят буквально все, а спустя долю секунды – никто. И это лучшее «никто» в моей жизни. Я получаю приглашающий жест преподавателя – субтильного старичка в засаленном пиджаке – и вытираю спиной стену, протискиваясь к самой последней парте. Там уже сидит худощавый парнишка с ржаво-рыжими волосами, подстриженными под каре. Соседство опасений не внушает, и я приземляюсь на свободный стул. В воздухе разливается крепкий запах многократно пропотевшего свитера. Возможно, даже не одного. Я открываю тетрадь на первой чистой странице и, поскольку монотонный бубнеж преподавателя звучит для меня белым шумом, начинаю записывать почти дословно. В искусстве создавать видимость усердия мне нет равных. |