Книга Другое настоящее, страница 54 – Саша Степанова

Покончив со стенами, я даю себе возможность отдышаться, а им – подсохнуть. Вскрываю пачку чипсов, заворачиваюсь в шарф и устраиваюсь в кресле, закинув ноги на подлокотник, с книгой. Я не перечитываю ее заново – слишком долго. Просто листаю, выхватывая глазами родное и болючее: вот я в метро, мчу в Нескучный сад после ЕГЭ по алгебре, чтобы упасть на стриженый газон, вытянуться по струнке и смотреть в небо сквозь ветви, слопать пиццу на веранде «Домика в саду», покормить орехами белок, ходить с наушниками и щуриться от свободы, заранее зная, что получу высший балл. Вот я сижу у себя на кухне в футболке и шортах. Не помню такого дождливого лета. Мы с Мартом решили поехать вожатыми в детский лагерь и подали заявки, но смены этого года были укомплектованы, так что нам предложили поработать в следующем. В феврале Марта не стало.

Вот я читаю перед сном, глаза слипаются, но осталось несколько страничек,и я не сдаюсь. «Смотри, мам». В соседней комнате тишина, телевизор уже не работает – наверное, мама спит. Смотрю на часы: два ночи. Сегодня пораньше. Может, наконец-то выспится… Я возвращаюсь в начало строки: «Смотри, мам».

Утром я не смогу ее разбудить. Вскрытие покажет, что она запивала снотворное водкой. Я до сих пор не знаю, было ли это ее решением или случайностью. В ее вещах не осталось ничего, что позволило бы это понять.

Я слышу звук работающего двигателя. И меня зовут.

– Майя! Майя!

Тот самый голос, который смог бы заставить меня делать вещи, о которых я раньше не задумывалась. Голос книжных героев, в которых я влюблялась. Голос из детских снов. Он повторяет мое имя.

– Да! – отзываюсь я, и сама себя не слышу.

– Как хорошо, что вы здесь. Помогите!

Тарахтение дизеля становится громче. Отец Саввы подгоняет пикап к дверям вагончика и выпрыгивает из кабины. Не вполне понимая, чем именно могу помочь, я подхожу к кунгу. Отец Саввы откидывает тент – внизу какие-то резные деревяшки. Нет. Это рейлы. Неразборные лакированные рейлы, накрепко скрепленные гвоздями, и мы выгружаем их вдвоем, поспешно оттаскивая под крышу – они небольшие, но довольно увесистые. Четыре прекрасных блестящих рейла, крепко стоящих на разлапистых ножках. Я глазам своим не верю.

– Вещей не нашлось, – говорит отец Саввы, утирая лоб. – Их у меня семеро, старшие донашивают за младшими. Мы повесим у себя ящик для пожертвований – Яна, верно? Поможем мы ей, не переживай… – Это стало моим делом, и мне вовсе не хочется, чтобы в него вмешивались сектанты, чьи убеждения накрепко связаны в моем представлении со смертью Кати. Но помощь… Кто я такая, чтобы отказываться от того, что предлагают не мне? Отец Саввы хлопает меня по плечу: – А ты держись. Молодец, держись.

И я начинаю держаться. Прямо сейчас. Я крепче и занимательней ящика для пожертвований.

Приезжаю домой, открываю дверь, раздеваюсь в темноте прихожей. Выдавливаю в миску Маньки пакетик корма, ставлю на конфорку ковшик с водой, чтобы сварить себе пельменей – тетя Поля опять на смене, мне предстоит ночь в одиночестве, но я собираюсь начать запись второго выпуска подкаста, скучать будет некогда. Все еще держусь. Достаю из морозилки хрустящий от инея пакет, высыпаю пельмени в кипящую воду – часть из них мгновенно всплывает.Я думаю, это из-за того, что замороженное тесто треснуло, и внутрь попал воздух. Когда они начинают кипеть, то, как голодные птенцы, раскрывают ротики из теста. Я заранее кладу в глубокую тарелку масло и ложку томатной пасты, а сверху натираю сыр с добавлением грецкого ореха – он пахнет этими солнечными орехами, которые мы с папой раскалывали зубом, припаянным к рукоятке чеснокодавилки, а из скорлупок делали лодочки: если прилепить ко дну крошечный кусочек пластилина, а сверху установить мачту из зубочистки с бумажным парусом, такая лодочка могла достойно держаться на плаву в Царицынском пруду и даже вставать на курс до тех пор, пока какая-нибудь лихая утка не сбивала ее и не пускала на дно.