Книга Пять замерзших сердец, страница 59 – Лора Манель

Все разошлись по комнатам, но никто не спит. Мы уничтожены. Правда вышла наружу и обескровила нас. Мы замерли между отрицанием и ошеломлением, искушением крикнуть «Не верю!» и обязанностью принять истину.

Сегодня Катрин всех нас добила. До сегодняшнего дня мы держались стойко, но теперь пали. Она не только убила Беатрис Л., но и уничтожила что-то в нас. Беззаботность и беспримесное счастье, в котором мы существовали, наши убеждения, нашу гордость, нашу способность радоваться… возможно, нашу семью. Что от нее останется?

Жиль Л. сегодня во время второй половины заседания убеждал суд, что мог бы и должен был стать жертвой: Катрин метила в него. Она хотела отомстить, отняв у него жену. Хотела сделать его несчастным, раз несчастна она. Она хотела, чтобы он остался один, если уж не пожелал сохранить при себе обеих. Хотела наказать его за любовь к жене и за то, что он предпочел Беатрис. Она не понимала, почему он ее бросил. Она такого не заслуживала. Он ведь любил ее!

Послушать Жиля, моя жена – законченная эротоманка… Когда он сказал: «Лучше бы она убила меня», – в зале раздался глухой шум. Сдавленный от волнения голос и вздрагивающие плечи завоевали сочувствие публики. Ничего другого к этому опустошенному, дорого заплатившему за один неверный шаг человеку испытывать просто невозможно, тем более что Жилю Лансье предстоит расплачиваться за грех измены всю оставшуюся жизнь! Он и его дети – сопутствующие жертвы. Как и все мы. Я спрашиваю себя, сколько людей стали реальными жертвами Катрин. Она убила не только Беатрис. Забрала не одну жизнь. Отняла, украла так много у стольких окружающих. Я злюсь на нее, мне ужасно за нее стыдно. А хуже всего, что моя жена вряд ли это осознает… Катрин выглядит эгоистичной, говорит «не то», и я не понимаю, как можно было не войти в разум за два года.

Пятница, 21 марта 2003 г.: четвертый и последний день процесса… Перед тем как отправиться в суд

Вчера, выходя из здания суда, я была в шоке. Сегодня ничего не изменилось. И долго не изменится. Скорее всего, я останусь в состоянии перманентного шока. Если такого понятия нет, я его введу. Папа сказал, что у меня резкий упадок сил. Он прав: я не способна делать что бы то ни было. Я заблокирована. Не понимаю, как получается дышать. Я спросила: «А ты нет?» В ответ он печально улыбнулся. Тут я поняла, что он знал, и мне захотелось кричать и даже молотить его кулаками. Он держит меня за девчонку? Или считает, что в моем возрасте человек не способен понять? По документам мне пятнадцать, а в голове я намного старше. То, что началось в нашей семье 26 февраля 2001 года, заставило меня быстро повзрослеть. Я задаю себе вопросы «не по возрасту» и взрослею без матери. Не сирота, а без матери. Со вчерашнего дня (может, и раньше, но со вчера точно) я бы не возражала стать сиротой. Взрослеть вместо того, чтобы терпеть присутствие матери, которую я больше не знаю и не понимаю, которой стыжусь и воспринимаю как тяжкое бремя на своих плечах. «Моя мать – убийца», – мысленно твержу я со вчерашнего дня. С того момента, как узнала. С тех пор, как это стало явью. Мне так хотелось сомневаться, не верить… быть на ее стороне. Да, я быстро начала задаваться вопросами, надеялась, что они ошибаются, все ошибаются, что ей не место под арестом и в заключении, а потом и на скамье подсудимых. Сколько раз я просила ее – еще совсем недавно: «Скажи, что ты этого не делала…» А она не отвечала. Само собой. Сначала отрицала, давила на чувства. («И как только тебе в голову приходит подобное, дорогая… Ведь я твоя мама?!» Что-то вроде этого.) В конце она замолчала. Сникла, опустила руки, отказалась от борьбы. Перестала защищаться. Возможно, призналась следователям или своему адвокату. Папа знал. Я не злюсь на него. Я не идиотка и понимаю, что он пытался меня защитить, позволить иллюзиям ненадолго оттянуть шок, чтобы я побыла ребенком, прежде чем ринуться во взрослую жизнь… или головой в стену.