Книга Учитель Пения, страница 107 – Василий Щепетнев

Но моя скромность лишь разжигала фантазии зубровцев. Тихий, скромный учитель — да он герой! Да он, наверное, из органов, под прикрытием! Да ещё Ваня с Васей, мои напарники по тому рейду, с упоением расписывали наши (в основном, разумеется, свои) подвиги, добавляя деталей, вроде стрельбы и погони на грузовике.

— Пусть, — мрачно резюмировал Громов. — Ворьё должно бояться и знать — пощады ворью нет, не было и не будет. А Соболев, конечно, молодец. Армейская выучка.

Но, что самое забавное, несмотря на эти героические слухи, девушки из «Берёзки»по-прежнему провожали меня после репетиции до дома. Только теперь в их взглядах, смехе, в том, как они задевали меня плечом, было не просто привычное кокетство. Было любопытство. Было желание разгадать загадку. Я представлялся им этаким лотерейным билетом с неплохими, очень неплохими шансами на удачу. Тихий музыкант, который может заломать бандита. Скромный парень, у которого вдруг обнаружились стальные кулаки и связи с милицией. Никто не хотел, чтобы выигрыш — какой бы он ни был — достался другой, вот и не прекращали игру в проводы. Шли по темнеющим улицам Зубровки, смеялись, пели, я нес «Хорнер» в футляре, как драгоценный, немного тяжёлый клад, и думал о том, как странно устроена жизнь. И как хорошо, что в ней есть музыка, которая всегда говорит правду, в отличие от людей.

Мысль о стройке под Зарькой застряла в сознании, как заноза под ногтем. Небольшая, почти неощутимая, но напоминающая о себе при каждом неосторожном движении. Казалось бы, стройка и стройка, так нет — мыслями я то и дело возвращался к военным на мотоцикле, «элеваторским», а уж от них и к самой Зарьке.

Я сидел за столом, передо мной лежала нотная тетрадь. Выполнял просьбу Бориса Анатольевича, я записывал «молдовеняску-сырбу». Ноты ложились на бумагу с обманчивой простотой. Они не передавали ни хрипа патефона, ни упругого сопротивления меха аккордеона, ни того напряженного блеска в глазах танцовщиц, когда ритм их подхватывал и нёс. Ноты были лишь схемой. Инструкцией, как он и просил. На случай, если со мной что-нибудь случится. Я поставил в конце фирменный штрих — небольшой, усложненный проигрыш, который придумал уже здесь, за столом. Лишнее доказательство, что схема может ожить только в руках живого человека. Или это была закладка, мелкая диверсия? Вставка, которая могла бы сбить с толку любого другого аккомпаниатора, кроме меня? Возможно.

Решив, что на сегодня довольно, решил лечь спать. Время к полуночи. Надев пижаму (тоже трофейную, шёлковую, с немыслимым для советского производства рисунком — крошечные грифоны на лиловом поле), я погасил свет. Но сон не шел. В комнате тепло, у нас вообще тепло, мы уже начали топить печь. Покой, уют, вроде бы всё в порядке. А сна нет. Он ходил по двору кругами, заглядывал в окно, но зайти никак не решался. Или не хотел, считал, что у него есть дела поважнее.

В голове, той самой, которая была теперь моим домом, а чаще — донжоном осажденной крепостью, крутились обрывки разных лент. Петр, выполнявший моё маленькое, но ответственное поручение. Матушка, скупающая в комиссионках трофейную одежду, зная, что надолго трофеев не хватит, к Новому году расхватают подчистую. Костюм, висевший в шкафу, как посланник другого мира. Девицы-красавицы со стальными мускулами и просьбами сыграть «про любовь». И мотоцикл. Всегда возвращался к мотоциклу. Цюндапп. Не «скорее всего», а именно он. У Павла Первого, прежнего хозяина мозговых извилин, был приятель, механик. Они как-то ночью разбирали такой, найденный в овраге под Прохоровкой. Павел Первый, с его цепкой памятью на всё, отчетливо помнил форму бензобака, изгибрамы, характерный звук клапанов. Этот звук не давал покоя.