Книга Четыре улики, страница 16 – Тимур Суворкин

Однако, в свободные минуты я все равно думал о том, что все это можно было делать как-то иначе. Более по-человечески что ли.

Пожалуй, ко всему этому надо все же добавить еще кое что важное.

Через две недели после смерти Поликарпа Монокарповича я снова стоял у ворот усадьбы Асетровских. На этот раз без служебного предписания, без формального повода — просто потому, что не мог не приехать.Хозяйка приняла меня в гостиной, крайне удивленная моим визитом. Когда я объяснил цель — свозить Гестию в Елизаветинский театр, — брови Глафиры Днепропетровны поползли вверх. Молчание затянулось. Наконец, она кивнула:

—Да, пускай едет, если вам так нужно.

В ее голосе не было ни понимания, ни осуждения — лишь равнодушие хозяина, позволяющему знакомому забрать на время ненужную пока что вещь.

Час спустя Гестия ждала меня у черного хода, одетая в простое темное платье — вероятно, единственное, что ей выдали для выхода в свет. Ее движения были четкими, но в них чувствовалась какая-то новая легкость, почти оживление.

В театре я взял ложу подальше от посторонних глаз.

Я не знал,способны ли машины испытывать счастье. Но когда зажглись огни рампы и зазвучали первые такты увертюры, ее почти неподвижное лицо вдруг преобразилось. Глаза, обычно тусклые, вдруг наполнились, ярким светом.

— Вы видите? — вдруг спросила она шепотом, не отрывая взгляда от сцены. —Как же это механично и как же это прекрасно.

Я не ответил. Просто смотрел, как отблески сценических огней играют на фарфоре ее лица, и думал о том, что в этот момент она, возможно, более живая, чем половина зрителей в этом зале.

Служба редко позволяла мне навещать Асетровских. Я был там всего три или четыре раза, а по осени усадьба встретила меня заколоченными ставнями и мертвой тишиной. Работающий неподалеку землемер сообщил, что Асетровские перебрались в Таврию.

О Гестии я больше ничего не слышал. Но иногда, в редкие бессонные ночи, я ловил себя на мысли, что надеюсь: где-то там, под жарким таврийским солнцем, она хотя бы изредка видит что-то прекрасное. Что ее "жизнь" — или то, ее подобие, что было у разумной машины — без Асетровского стала хоть немного свободнее.

Она приходила ко мне во сне.

Сначала часто — я видел ее у театральных подъездов, в пустых залах, среди разбросанных театральных афиш. Потом реже.

А лет через пять и она вовсе перестала мне являться. Но до сих пор, проходя мимо Елизаветинского театра, я иногда задерживаю взгляд на его освещенных окнах.

1

— Знаешь, а ведь впервые я убил человека именно в этой роще, — тяжело заворочавшись в кресле, хозяин усадьбы посмотрел на шумящие в ночи рябины. — Это была девушка… Поверишь, сейчас я уже не вспомню ни ее лица, ни слов, что она шептала перед смертью, но жар от попавшей мне на руки крови я помню до сих пор. Я никогда не думал, что кровь людей может быть настолько горячей. Как же давно это было, Дмитрий… Как же давно...

Мы с графом Глодовым сидели в его кабинете. Была глубокая ночь, и теплящаяся свеча рождала на стенах ломкие, странные тени. Свеча горела для меня, сам граф давно не нуждался в свете. Повисло молчание. Затем, граф заговорил снова:

— Было время, когда эти леса продолжались на сотни дней пути, до самого океана. Звезды тогда горели куда ярче, а люди боялись выходить из домов после заката. Мужчины прибивали к стволам этих деревьев своих первенцев, дабы умилостивить тех, кто жил среди рябиновых ветвей. Старые боги, венчанные коронами из болотных огней, не таясь ходили по земле, а их капища не просыхали от крови. Славное было время... Куда все делось? Как мы все упустили?