Книга Посредник, страница 90 – Женя Гравис

Митя поперхнулся, а матушка охнула:

– Софья… Ради бога, мадам Сима, извините ее.

– Молодости свойственна неискушенность в магических практиках, – сдержанно отозвалась магесса. – Барышня может не знать, что душа после смерти в течение восьмидесяти дней пребывает в небытии в поисках нового пути. И взывать к ней в это время бессмысленно.

– Давайте вызовем Гоголя! – предложила какая-то дама. – Он при жизни был до крайности экстравагантным человеком. Полагаю, с ним будет нескучно.

С Гоголем согласны были все.

Мадам Сима кивнула, и ее слуга тут же вынес и положил перед ней черный хрустальный октаэдр, а потом начал гасить свечи.

Через некоторое время комната погрузилась в полную темноту. А потом октаэдр засветился на гранях призрачным светом, встал на один из углов и начал медленно вращаться. Лица сидящих за столом осветились голубоватым сиянием.

– Возьмитесь за руки, – сказала мадам Сима.

Соня протянула руки и крепко сжала Митины пальцы справа и матушкины слева.

Сияние от кристалла, казалось, распространяет вокруг себя холод. А потом по комнате пронесся действительно ледяной сквозняк, несмотря на плотно закрытые окна.

Магесса запрокинула голову и издала низкий стон. Чем-то он походил на песню – на одной приглушенной тоскливой ноте.

Октаэдр пошел лихорадочными всполохами, погас полностью на пару секунд, а потом засветился снова – ярко и ровно.

Сидящие за столом обомлели.

Мадам Сима все так же сидела на своем месте. Только платье и вуаль теперь на ней были снежно-белые.

– Зачем вы призвали меня? – спросила она чужим хриплым голосом, от которого у Сони по коже побежали мурашки.

– Кто вы? – дрожащим голосом отозвалась Ангелина Фальц-Фейн.

– Николай Васильевич Гоголь, урожденный Яновский. Великий русский художник слова.

– Это он, это он, – зашептались гости.

– Как ваше… э-э… самочувствие, господин Гоголь?

– Состояние мое non vale un fico[15], как говорят итальянцы. Но все же поприличнее нынешней русской литературы.

– Как верно замечено, Николай Васильевич!

– Век новый, а изъяны прежние, – наставительно отозвалась магесса. – Бывают сочинения, которые, хоть и выкроены недурно, но сшиты кое-как белыми нитками, подобно платью, приносимому портным только для примерки.

– Кстати, о платьях, – вклинилась княгиня. – Господин Гоголь, вы не могли бы предсказать, что случится в моде нынешним летом? Позволено ли будет талии и дальше опускаться на бедра? А плиссированные юбки с вытачками? Они вернутся?

Мадам Сима даже под вуалью казалась слегка озадаченной, но быстро пришла в себя. Платье медленно сменило цвет на фиолетовый.

– Что за злосчастие – перенимать все до последней безделушки благодаря обезьянству моды! Гоните роскошь. Покамест нет других дел – уже и это благородное дело. Оно же притом не требует ни суеты, ни издержек. Надевайте одно и то же платье. Словом, гоните эту гадкую, скверную роскошь, эту язву России, источницу взяток, несправедливостей и мерзостей, какие у нас есть.

Теперь обескураженными казались все, кроме мадам Симы. Потом один худощавый господин откашлялся и громко спросил:

– Э-э… Николай Васильевич, что вы думаете о Камчатской железнодорожной концессии? Стоит ли вложить туда средства? Доходность обещают высокую.

– В ваших нынешних проектах видна скорее боязнь, нежели предусмотрительность. Все мысли ваши направлены к тому, чтобы избегнуть чего-то угрожающего в будущем. Не будущего, но настоящего опасайтесь.