Книга Посредник, страница 184 – Женя Гравис

Самарин выдвинулся навстречу.

Мужчина сложил руки лодочкой, коротко поклонился, явив намечающуюся лысину, и произнес почти без акцента:

– Моя фамилия Накагава, я младший помощник консула. Чем могу содействовать московской полиции?

– Дмитрий Самарин, начальник Убойного отдела. В этой беседке ночью был убит ваш соотечественник. Кто-то оставил там записку на японском, и нам бы не помешала помощь с переводом.

– Буду рад помочь. Могу я прежде… взглянуть на тело?

– Зрелище не из самых приятных, – сообщил Митя, смерив взглядом щуплую фигуру помощника. – Довольно… кровавое.

– Вид крови меня не смутит. Подданных Японии в Москве немного. Возможно, я знал этого человека.

– Резонно.

Кровь и кишки господина Накагаву в самом деле не смутили. Помощник консула окинул бесстрастным взглядом «композицию», задержался на лице мертвеца… и вдруг, снова сложив руки, согнулся в поклоне – куда более глубоком, чем достался начальнику Убойного отдела.

Митя был озадачен.

– Вы его знали? – спросил он японца.

– Этот человек мне незнаком. Я вижу его впервые.

– Не сочтите за бестактность, но… Мне показалось, что вы сейчас выразили покойному куда большее почтение…

«…чем мне», – хотел добавить Митя, но не произнес этого вслух.

Лицо господина Накагавы осталось спокойным. Лишь едва заметно дернулись уголки губ.

– Вы правы, господин Самарин-сан. Но я не желал подчеркнуть, что статус этого человека выше, чем ваш. Прошу прощения, если невольно намекнул на это. Я лишь хотел выразить уважение к тщательному и безупречному исполнению сэппуку…

Сыщик непонимающе нахмурился. А помощник консула застыл на несколько секунд, потом как-то очень растерянно потер лоб, но тут же подобрался и продолжил:

– Это… ритуал. Лишение себя жизни из-за предполагаемого бесчестия.

– Вы что, хотите сказать, он сам это сделал? – изумился Митя.

– Разумеется. Церемония проведена безукоризненно. Он сделал все сам и даже не позвал кайсяку, помощника. Как правило, ни у кого не хватает духу довести дело до конца, и тогда помощник стоит наготове с мечом, чтобы отрубить голову. Этот господин не уронил чести до последней секунды. Я восхищен его храбростью и выдержкой.

– Он не господин, – возразил Митя. – Его звали Нобуо, он был слугой.

– Кем бы он ни был, но закончил свой путь как истинный самурай.

– Он оставил записку. – Митя вытащил из кармана лист бумаги, и Накагава взял его обеими руками, пробежал глазами по строчкам.

– Здесь дзисэй – прощальное стихотворение, и еще признание в преступлении. «Ветер утих. Опала сухая ветвь. Остался лишь след огня». Нобуо пишет, что признается в убийстве старой женщины Зубатовой-сан, которая обрекла его госпожу на годы мучений. Что это было убийство чести, совершенное по долгу службы и собственной воле.

– Вот как… – Митя задумался. – А с собой-то зачем кончать так жестоко? Пришел бы в полицию и покаялся, если совесть замучила… Ну или нашел бы способ… попроще.

Младший помощник консула Накагава задумался, и на лице его вновь почти не отразилось эмоций. Лишь какие-то отдаленные полунамеки, как будто японец изо всех сил пытался подобрать нужные слова.

– Он выбрал путь. Это было его решение, – сообщил наконец Накагава и снова поклонился.

«Ну и нравы у этих японцев, – подумал Митя. – Не дай бог придется когда-нибудь воевать с ними. Непостижимая логика».