Книга Визионер, страница 132 – Женя Гравис

– Какие там травмы? – возмутился Семён. – Меня отец в детстве розгами лупил, и ничего. Только на пользу пошло, лишнюю дурь выбил.

– Я говорю о психологическом, ментальном увечье, – возразил Лев. – Человек видит какое-то страшное событие и чувствует себя беспомощным из-за невозможности устранить опасность. А дальше эта тревожность приобретает разные формы в зависимости от склада характера. Один спивается, другой избегает общения, третий придумывает себе новый, иллюзорный мир…

– В том числе такой, где каждый месяц начинается с мёртвой девушки?

– Почему бы и нет?

Вишневский, сам того не подозревая, сейчас метко бил по Митиным болевым точкам. В том, что значит испытывать беспомощность и тревожность, сыщик разбирался прекрасно. Но коллегам об этом знать не нужно. Знал только Глеб. И хранил секрет вот уже три года.

– Вот что, Лев. – Дмитрий решил поддержать сотрудника. – Мне нравится твоя идея. Ты в документах любишь копаться, вот и поищи в прошлом травматические эпизоды. Прямо с детства.

– У Язвицкого?

– У него, а также у Самокрасова, Франка и его жены. И если время будет, проверь заодно Ганемана и Попышева. Но последних не к спеху.

«Визионером нельзя родиться, но им можно стать,– ухватил мысль Митя. – Вишневский прав, каждый переживает трагедию по-своему. Убийца – не безумец. Он испытал какую-то травму и теперь воссоздаёт её образ раз за разом. Действует не один. Значит, нашёл приверженцев своей идеи. Обладает даром убеждения? Облёк свою теорию в привлекательную обёртку? Проще простого. Щепотка мистики, капля магии – и новый культ готов».

Тьма, нечаянно разбуженная Вишневским, лениво шевельнулась в груди. Как некстати. Кажется, пора поговорить с Глебом.

Шестой, июньской, жертвой Визионер, снова не хитря, выбрал одноимённую Алёну Елагину, пепиньерку[41]Воспитательного дома. Восемнадцать лет, будущая наставница для младших сирот. «Бывшая», – поправился мысленно Митя.

Нашли её на берегу пруда в Нескучном саду ранние собачники. Дмитрий воскресил в памяти то утро, с которого прошло уже две недели. «Картина», при всей её чудовищности, казалась такой нежной и умиротворяющей. Восходящее солнце играло на рыжих локонах, и Митя вспомнил, как вздрогнул от вида этой пламенеющей копны волос. Вздрогнул, хотя знал, что хорошо знакомая ему рыжая лежит в больнице и находиться в саду не может.

– Полный отчёт по «Алёнушке». – Глеб Шталь пододвинул к Мите тонкую папку. – Чай будешь?

– Буду. И покрепче. Что-то новое есть? Или как всегда?

Глеб махнул ближайшей медсестре, и та немедленно принесла две дымящиеся кружки.

– Спасибо, милая, – улыбнулся доктор. – Паршивец, увы, выказывает редкое постоянство. Смертельная инъекция, как и у предыдущих девушек. Знаешь, мне даже начинает нравиться его подход. Эти деревянные «костыли», такое бережное отношение. Другой бы на его месте, не думая, забил бы гвозди прямо в тело. Оно ж мёртвое уже, какая разница. А этот старается не повредить, оберегает, что ли.

– Они что-то значат для него.

– Возможно. Но тут, скорее, задача для психиатра, а не для прозектора.

– Из тебя бы тоже вышел неплохой специалист по психиатрии.

– Нет уж, благодарю. Я своих пациентов, знаешь, почему люблю? Они ни на что не жалуются. Как представлю, что каждый день придётся выслушивать бесконечное нытьё про измены и бездарное начальство, дурно становится. Нет уж. Мёртвый больной – лучший больной.