Книга Дела Тайной канцелярии, страница 137 – Виктор Фламмер (Дашкевич)

С такими мыслями Филипп Артемьевич направился к спальне сына.

Рывком открыл дверь и остановился, нахмурившись.

Спальня оказалась пуста. Даже кровать не тронута – похоже, Аркадий еще не ложился. Но что он делает в такой поздний час? Да еще и с Анонимусом?

Филипп Артемьевич покачал головой и даже испытал острый укол стыда за то, что подумал о сыне плохо. Парень наверняка в комнате вызовов, занимается. Скоро экзамены, ему нельзя ударить в грязь лицом. И хотя, к разочарованию отца, всем уже стало понятно, что боевого колдуна из него не выйдет, отличные оценки по всем предметам – залог будущей успешной карьеры. Война закончилась, сейчас, в мирное время, может быть, не так уж и востребованы боевые колдуны. Но все равно…

Филипп Артемьевич сочувствовал сыну. Сам он уже в тринадцать понял, что у него появляется оружие, и начал делать робкие попытки его призвать, правда, только в присутствии наставника. Аркадию же через три месяца пятнадцать, еще есть небольшой шанс, что оружие проявит себя позже, но…

Так что рвение в учебе более чем оправданно.

Ну конечно, где он еще может быть? Только в комнате вызовов. Поэтому Анонимус и не услышал зова – наверняка поддерживает огонь в печи, чтобы хозяин мог кипятить нужные ему приборы.

Филипп Артемьевич направился было в спальню, но опять почувствовал себя нехорошо. Нет, пусть Анонимус все же приготовит капли. Тем более это не отвлечет его от печки.

…И очень хотелось посмотреть, что конкретно делает Аркадий в такой поздний час.

Вдруг повезло? И оружие начало пробуждаться. А сын втайне тренируется и пока не хочет рассказывать.

Филипп Артемьевич спустился вниз по лестнице, прошел по коридору и остановился у закрытой двери. Прислушался.

В комнате вызовов было тихо. Ни треска дров, ни бурления воды.

Колдун тихонько приоткрыл дверь и заглянул внутрь.

И потерял дар речи, не в силах поверить в то, что видит.

Посреди комнаты мелом был тщательно вычерчен алатырь. В его центре лежал Анонимус, обнаженный, руки его были вытянуты по швам, голова запрокинута назад. На столе рядом и на стуле с противоположной стороны стояло сразу несколько ламп, направленных на лицо…

…Точнее на то, что когда-то было лицом несчастного фамильяра.

Кожа с него была сорвана, обнажая мышцы с левой стороны. А на правой части скалилась половинка черепа, с костей которого было срезано почти все мясо. Только глаз остался в пустой глазнице, приколотый несколькими серебряными булавками. Где сын взял их? Неужто привез с собой из Академии? Такой дряни в доме Авериных сроду не водилось. Из всех орудий наказания для дивов имелась только плетка с серебряными нитями, но и ее Филипп Артемьевич ни разу не пускал в ход. Анонимуса, исполнительного и безукоризненно послушного, никогда не приходилось наказывать.

Еще одна булавка была зажата между пальцами Аркадия. Он стоял на коленях, наклонившись над своей жертвой, и сосредоточенно тыкал серебром во второй глаз, с которого было срезано только веко. И похоже, настолько увлекся своим омерзительным занятием, что даже не заметил появления отца.

Зато его заметил Анонимус. Он задергал головой и замычал. Видимо, говорить или издавать какие-либо громкие звуки Аркадий ему запретил. Или просто вырезал язык. Рядом с сыном на низкой табуретке стояла кювета с мутной жижей, в которую уже превратилась отрезанная плоть черта. Последним, завершающим штрихом к тому ужасу, который творил сын, оказался взведенный фотоаппарат на треноге, направленный прямо на жертву. Аркадий, судя по всему, планировал запечатлеть себе на память результат своих развлечений.