Книга Призраки Дарвина, страница 56 – Ариэль Дорфман

Итак, Кэм уехала в глубь Германии.

Время от времени я получал от нее таинственные сообщения с оттенком эротики, перемежавшиеся короткими, почти телеграфными фразами, которые позволяли одним глазком взглянуть, что происходило по дороге из Гамбурга в Берлин через другие города.

Гамбург: «Я знаю, кто организовал похищение, Фиц, и многое другое. Генрих, его звали Генрих, Генри — твой посетитель, Фиц».

Нюрнберг: «Они заболели по прибытии из Берлина, Фиц, но их все равно выставили напоказ».

Штутгарт: «Им стало так плохо, что их нельзя было демонстрировать, Фиц».

Затем Мюнхен: «Он определенно болен, твой Генри, если верить доктору Боллинджеру, лечившему его в этом городе, записки нашлись среди бумаг профессора Теодора фон Бишофа». И позже тем же вечером: «Теперь я понимаю, как он умер, от чего он умер, Фиц».

И наконец, Берлин.

Седьмое ноября 1989 года: «Последнее звено, почти последнее недостающее звено, Фиц, здесь, в Берлине, где ад — или, я бы сказала, рай — разверзся, чтобы наступил новый рассвет для человечества. Но я приехала сюда не за этим. Оказывается, наших кавескаров пленили по приказу Рудольфа Вирхова. Мне нелегко писать это имя с презрением, мой милый. Вирхов — друг и коллега Луи Пастера, герой для всех, кто изучает биологию и рак. Мы обязаны ему теорией клеточного воспроизводства, согласно которой больные клетки происходят из здоровых. Он был потрясающим реформатором, спасшим несчетное количество жизней благодаря нововведениям в общественной гигиене и появлению канализации, это один из самых прогрессивных общественных деятелей своего времени, сторонник полной демократии, в том числе для женщин, и налога на богатство, вот почему так трудно поверить, что кто-то вроде него мог заплатить за похищение. Но Сен-Илер поднялся на борт позже, когда Генри и другие были в Европе. Вирхов годами пытался заполучить несколько патагонцев, хотел изучить их. Завтра узнаю больше в Берлинском зоологическом обществе. Люблю тебя каждой молекулой моего тела. Кэм».

Рай и ад действительно разверзлись в Берлине, где за три дня до прибытия моей любимой полмиллиона человек вышли на митинг на площади Александерплац в Восточном Берлине, требуя выпустить их на Запад. Она ехала всю ночь в поезде из Мюнхена через Восточную Германию: «Ох, милый, путешествие в некотором роде захватывающее, но мы не могли остановиться, потому что это вражеская территория. Я выглянула в темноту, но ничего не увидела, за окном царила кромешная мгла. Интересно, что чувствовал Генри, проведя двадцать семь часов запертым в фургоне с мясом, печеньем и небольшим количеством воды, по дороге из Парижа в Берлин».

Всего в нескольких милях оттого места, где она писала эти строки, Политбюро КПГ пыталось избежать кровавого столкновения. Не лучший момент для исследования других видов насилия и миграций и других стен, возведенных в зоопарках сто лет назад, но энтузиазм Кэм не имел границ.

«Сегодня лучший день! — восторгалась она на следующее утро, восьмого ноября. — Ты бы видел на улицах толпы людей, марширующих к Бранденбургским воротам, тысячи собравшихся в ожидании чего-то грандиозного. Они станут свободными, Фиц. И мы. Скоро мы освободимся от прошлого, вот увидишь, любимый. Мне пора».

И она унеслась куда-то, то ли присоединяться к протестующим, то ли копаться в архивах, которые Вирхов оставил Берлинскому обществу антропологии, этнологии и протоистории. На следующий день она звонила дважды. Сначала рано утром: