Книга Призраки Дарвина, страница 51 – Ариэль Дорфман

— Можно унести его вниз? — спросил я отца, как будто мне действительно требовалось разрешение, и когда он кивнул, мы осторожно освободили портрет от защитного стекла и рамы, а потом перевернули и прочитали слова на обратной стороне: «À та Thérése Jacquet, de la part de son arrière-grand-père, Pierre Petit, un portrait de Victor Marie Hugo, son auteur favori»[5].

— Прадеда? — спросил я, хотя знал ответ.

А Камилле даже на чердак ради этого лазать не пришлось. Пьер Пети был прадедушкой моей прабабки.

Человек, смотревший в объектив на лицо, которое переместилось через его французские глаза в какой-то скрытый уголок его французской памяти, чтобы передаваться всем потомкам, пока не прорастет во мне через сто лет после того, как он сделал этот снимок. Дикаря запечатлели камера и эти глаза, и в этих глазах, столь непохожих на глаза Виктора Гюго, его нагота годами ждала своего проявления.

Мой отец был раздавлен.

Время от времени я рассказывал ему о нашем расследовании, и он знал, что мы ищем некоего предка, который как-то соприкоснулся с молодым патагонцем, которого отец все еще называл чудовищем.

Теперь он чувствовал абсурдную ответственность за то, что натворил его предок. Один щелчок объектива Пьера Пети возымел последствия спустя сто лет, причинив непоправимый ущерб нам и всему нашему племени. Почему я? Почему я? Почему ты? Мы задавали вопросы более восьми лет, и вот забрезжил ответ или намек на ответ. Пьер Пети породил и фотографию, и семью, и его гены плескались в моем отце, в братьях и во мне, но все же…

— Почему не я? — вопрошал отец. — Почему…

Ему даже не пришлось заканчивать мысль. И правда, почему? Что такого особого в сыне Джеральда Фостера Фицрое, что жертвой избрали его, а не отца с той же родословной. Камилла получила ответ, который должен быть остудить чувство вины у отца и не дать ему разрастаться.

— Передай отцу, я уверена, что один только Пети не мог спровоцировать появление призрака, в тебе должно быть что-то уникальное, скажем так, вклад твоей мамы.

— Но почему тогда не мои братья?

— Первенец всегда расплачивается за грехи прошлого, Фицрой. Но вскоре мы снимем эту ношу с твоих плеч.

По словам Кэм, у нее появились кое-какие ниточки к разгадке личности и судьбы моего посетителя, а параллельно с этим она, возможно, раскопала, что именно я мог унаследовать от немецкой родни матери. Немецкое китобойное судно увезло с Огненной Земли одиннадцать кавескаров, и в газетной вырезке нашлось упоминание о Валене и его связи с неким капитаном Шверсом или Швеерсом, действующим по приказу из Гамбурга.

Вскоре, очень-очень быстро, она отчиталась о значительном прогрессе.

— Ты знаешь больше, чем мне рассказываешь.

— Разумеется. После приезда в Париж я ежедневно делала заметки, правила, добавляла комментарии и короткие размышления, тщательно прорабатывала каждую идею и находку, переписывала историю снова и снова, чтобы было понятно, кто что сделал, почему, когда, где, как — типичные вопросы, которые задает детектив, Фиц. Но картина еще не полная. Полный отчет будет готов, когда я вернусь, может быть к Рождеству, но определенно до Нового года.

— Я скучаю, любимая.

— Я тоже соскучилась, Фиц. Но каждый раз, когда я что-то дописываю в свой отчет, ты словно бы здесь, в этой комнате рядом со мной. Думаю, как я буду медленно зачитывать его тебе, смакуя подробности, видя при этом твое лицо, всю историю с момента их похищения в июле тысяча восемьсот восемьдесят первого года до того момента, как пятерых отправили обратно в Чили в марте или, может быть, в апреле тысяча восемьсот восемьдесят второго года.