Книга Призраки Дарвина, страница 50 – Ариэль Дорфман

— Может, мои бабушки и дедушка слышали про этого Пети?

— Погоди. — Я почти слышал, как она стучит по клавишам там, в Париже, набирает слова, зная, что я прочту их с любовью в одинокой комнате в Массачусетсе. — Прежде чем мутить воду, дай мне кое-что проверить. Скоро у меня появится свободный день для посещения площади Вогезов, просто наберись терпения.

Площадь Вогезов. Я проверил и не нашел ничего, что объясняло бы желание Кэм посетить прямоугольную старую площадь в районе квартала Маре, недалеко от того места, где взяли Бастилию. Мне все сильнее казалось, что Кэм отправилась в собственное путешествие, набирая скорость так быстро, что у нее просто не хватает времени поведать мне о каждой детали. Или ей просто нравилось утаивать определенные фрагменты информации, ожидая, пока она не сможет в свойственном ей стиле представить мне целостную картину, поразив очередным новым достижением?

Через неделю я получил сжатое сообщение: «Факс. Шлю почтовую карточку. Целую нежно. Кэм».

Я ждал факс, слушал его жужжание, смотрел, как из него медленно вылезает страница, наполовину узнал черты лица на почтовой карточке, которую отправила Кэм, но не мог вспомнить, где видел это лицо: аккуратно подстриженные седые волосы над широким лбом, тонкие брови, маленькие темные глаза и ничем не примечательный нос. Вокруг рта изящная бородка, но не слишком густая, как если бы ее владелец хотел лишь намекнуть, что он не такой, как все, не нарушая при этом общественного спокойствия; еще большую безмятежность придавала рука, подпиравшая правую щеку, отчего он казался еще более задумчивым. Чем дольше я всматривался в портрет, тем отчетливее понимал, что вижу его не впервые, но кто это? Когда и где я его видел? И вот наконец вся фотография оказалась у меня: серый сюртук свободно сидит на широких плечах, а рука опирается на контуры стула. Внизу три слова: «Фот. Пьер Пети».

Это Пети собственной персоной? Автопортрет? Нет, это кто-то еще. Я не сомневался. Я помчался вверх по лестнице к своему компьютеру. Но пока компьютер загружался, до меня дошло, кто этот человек, еще до того, как я прочел сообщение Кэм. Да, я знаю, кого Пьер Пети увековечил на почтовой карточке. Виктора Гюго!

«Виктор Гюго», — повторила мои мысли Камилла и дополнила их в следующем электронном письме: «Пети сфотографировал его в Брюсселе в 1862 году. Это один из самых известных портретов знаменитого автора „Отверженных“. Несколько месяцев назад я спросила твоего отца за обедом — помнишь, милый? — о твоих братьях Хью и Вике, почему им дали именно эти имена, и он ответил, что это в честь Виктора Гюго. Твой папа восторженно рассказывал о том, что выучил французский язык, чтобы читать Гюго в оригинале, и его французская бабушка, когда приехала на его выпускной из средней школы, привезла портрет не кого иного, а именно великого писателя, — оригинал, который сейчас висит у вас на верхнем этаже. Итак, милый, поднимись наверх и проверь, не тот ли это портрет, что на почтовой карточке, которую я отправила по факсу. До скорого! Твоя любящая распутная Кэм».

Мы вчетвером послушно поднялись на чердак и сгрудились вокруг портрета Виктора Гюго, той самой фотографии, которую Кэм нашла на площади Вогезов, той самой фотографии, сделанной Пьером Пети более века назад, подарка моей прабабушки отцу, преподнесенного еще до моего рождения: в золоченой раме, изображение более четкое и резкое, чем размытая почтовая карточка, отправленная по факсу Камиллой.