Книга Музей суицида, страница 227 – Ариэль Дорфман

Как можно увидеть из приведенной далее записи, я последовал совету своего персонажа.

АРИЭЛЬ: Вы разрешите мне вести запись, Патрисио?

КИХОН: Зовите меня Пачи. Все друзья меня так зовут.

АРИЭЛЬ: Хорошо, Пачи. Я могу включить диктофон?

КИХОН: Никаких проблем. Я привык к всевозможным магнитофонам всех размеров и марок, к тому, что мои слова цитируют – и часто перевирают, просят об уточнениях и порой их публикуют, а порой – откровенно игнорируют. Одна из причин моего возвращения в Конститусион – это возможность… Меня здесь знают как врача, который может помочь при болезни, не определяют как человека, видевшего самоубийство президента. Нам с Сильвией хотелось уйти от этого теперь, когда наши дети стали самостоятельными. Если кто-то приедет, как вы с женой, – значит, им действительно хочется знать, что произошло в тот день.

АРИЭЛЬ: И что произошло в тот день?

КИХОН: Странно, что хоть я и сыграл столь значимую роль в определении истории того дня, в главных событиях я участия не принимал. В то утро я увидел доктора примерно в десять пятнадцать. Он зашел в наш импровизированный кабинет узнать, готовы ли мы принять травмированных, дело выглядит неважно. И тут зазвонил телефон: это адмирал Карвахаль предлагает самолет «Дуглас», чтобы вывезти его и его семью. Альенде отказывается. Как вспомню, так краснею…

АРИЭЛЬ: Вы помните, что именно он сказал?

КИХОН: Засунь этот самолет себе в задницу. И перед тем, как повесить трубку, называет их всех предателями и maricones, педиками.

АРИЭЛЬ: Maricones. Но вас не посвящали в другие разговоры, обсуждение стратегий, переговоры, телефонные разговоры президента и военных?

КИХОН: Нет, я только потом составил примерную картину происходившего по каким-то обрывкам сведений. То есть – я не слышал последнего обращения Альенде. В нашем скромном госпитале был маленький транзисторный приемник, но я в тот момент доставал бинты и антисептики из аптечек, брошенных карабинерами. Я был в основном в стороне, как незначительный член медицинской команды. Нас было восемь человек, не считая тех пяти докторов, которые исполняли роль советников. Четверых казнили, они до сих пор считаются пропавшими без вести.

АРИЭЛЬ: Двое из них были друзьями. Энрике Парис и Хорхе Клейн.

КИХОН: Мне очень жаль. Это были хорошие люди.

Пауза в десять – пятнадцать секунд: я думаю об этих двух друзьях, пытаюсь вспомнить их лица. Кихон терпеливо ждет, чтобы я взял себя в руки.

АРИЭЛЬ: Так много врачей! Я читал, что генерал Паласиос был удивлен.

КИХОН: Альенде хотел, чтобы в случае чего… у него были проблемы со здоровьем, несмотря на его невероятную энергию, он… ну… Я не считаю себя вправе их называть – я по-прежнему обязан хранить врачебную тайну… Но, кроме того, он уважал врачей, считал, что может доверять тем мужчинам, которые, как и он…

АРИЭЛЬ: Но женщин нет.

КИХОН: Только Кармен Прието, медсестра, и Беатрис, конечно, – но она была там не как врач. Но врачи, которые посвятили жизнь исцелению… Альенде рассчитывал, что мы скажем ему то, чего не скажут политики, рассчитывал на мнения, основанные на науке, а не на идеологии. Я был польщен тем, что Арройо позвал меня из-за моих профессиональных достижений, а не потому, что я принадлежал к какой-то партии.

АРИЭЛЬ: Ваши противники говорят, что из-за этого вы не заслуживаете доверия.