Книга Музей суицида, страница 191 – Ариэль Дорфман

Но я забегаю вперед.

Как только я отправил свою пьесу в Лондон, то сообразил, что оказался всего в одном квартале от центрального почтового отделения, в котором Орта арендовал для меня абонентский ящик. Мой патрон пока не дышал мне в затылок (он четко соблюдал свое обещание не связываться со мной), и потому я не позаботился ее проверить. Такое пренебрежение своими обязанностями я больше не мог оправдать: мой пятинедельный литературный отпуск подходил к концу.

Там меня ожидали две оценки специалистов судмедэкспертизы. Оба, независимо друг от друга, заявили, что отчеты о вскрытии и расследовании, добытые таинственным чиновником из американского посольства, представляют собой фальшивки, копии, сделанные специально для того, чтобы сбить со следа и помешать попыткам выяснить правду – таким, как наша.

Я решил не сообщать Орте об этой неудаче сразу же, чтобы обдумать свои следующие шаги. Что оказалось к лучшему: когда я вернулся с почты, то узнал, что Анхелика только что ответила согласием на приглашение от Начо и Нены Сааведра поужинать у них завтра вечером: это удачное совпадение поможет мне выработать стратегию.

Я был счастлив новой встрече с нашими друзьями – и обрадовался еще сильнее, когда по окончании веселой и вкусной трапезы (обилие вина, сибас, креветки и воспоминания о Ватикано и обо всем, что было потом) случилось нечто неожиданное. Когда мы подняли бокалы в память о тех друзьях и бойцах, которые пользовались нашим гостеприимством в 1970 году, я сказал, как это трагично, что столь многие не выжили. Начо отозвался, что нам следует радоваться тому, что хотя бы некоторым посчастливилось.

– Один из них, – добавил он, – на днях о тебе справлялся. Абель Балмаседа.

– Абель! Я хотел с ним связаться. Может, у тебя есть его адрес, телефон?

Что-то вырвалось из-под контроля: по лицу Начо пробежала тень боли, печали, гнева.

– Телефона нет, адрес есть. Он в тюряге на Педро Монтт. Его поймали три года назад.

– Он политзаключенный?

– Один из слишком многих, – ответил Начо, снова наполняя мой бокал. – Поскольку они проводили насильственные действия против диктатуры, то их – таких, как он, – освободить сложно.

– Разве не ведутся переговоры о том, чтобы их амнистировали, законы Кумплидо? – удивилась Анхелика.

– Военные и правое крыло давят на Эйлвина, так что они продолжают там гнить.

– А что он сделал? – спросил я. – То есть – конкретно.

Начо фыркнул:

– Полное безумие. Его осудили за участие в группе, пытавшейся убить Пиночета в 1986 году в Кахон-де-Маипо… Жаль, что не добрались до подонка, но четырех его сопровождавших они прикончили, так что…

– Абель молодец! – сказала Анхелика. – Он заслужил медаль, а не тюрьму.

– Вот только, – возразил Начо, – Абель утверждает, что его там не было, что он не входил в коммунистический Патриотический фронт Мануэля Родригеса, который организовал то нападение, но, когда военные захватили Абеля в 1987 году, они подбросили улики, которые на это указывали. Однако его явно не было среди нападавших: когда заключенные Фронта, пытавшиеся убить Пиночета, устроили впечатляющий побег из следственного изолятора в центре Сантьяго, они его не взяли, оставили отдуваться, и его в наказание перевели в тюрьму.

– Значит, он не виновен.

– В этом, – сказал Начо. – А о другом ты сам у него спрашивай. Вот почему его дело такое странное: осужден за то, чего не делал (к собственному сожалению), но не обвинялся в реальных делах. Тем не менее он бодр, относительно, но твое посещение его порадовало бы.