Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 81 – Ариэль Дорфман

– Признаюсь: я опасался, что у вас окажутся доказательства – реальные и ясные доказательства, – которые бы запятнали репутацию моего отца, подорвали бы мою веру в него. Я опасался, что содержание того письма может оказаться в чем-то порочащим. Это естественный страх. Демоны заставляют нас сомневаться в добродетелях, вводят нас в искушение. Но этот страх теперь может быть отринут. Моя совесть спокойна. Я сделал все возможное, чтобы умерить вашу боль и удовлетворить ваше любопытство. И больше говорить не о чем.

Джек Тейлор пил эти слова, словно яд. А потом он кивнул и встал. В его лице появилось нечто безумное – нечто такое, чего я не наблюдал прежде, – ни одного раза за те два месяца, которые мы провели вместе, – и уж определенно не в тот вечер, когда он подошел ко мне после концерта в Лондоне или следующим утром на промерзшей площади.

– Тогда я с вами прощаюсь, сударь.

Бах церемонно поклонился:

– Надеюсь, что если нам доведется снова встретиться на публике, в Лондоне, вы не станете поднимать эту тему.

Блеск глаз Джека казался еще более сумасшедшим из-за того, как он контрастировал с тем спокойствием, с которым он произнес следующие слова:

– Я не возвращаюсь в Лондон, герр Бах. Завтра я уезжаю в Лейпциг.

– В Лейпциг?

– Кто-то там должен знать. Этот Баммерль, которого вы упомянули, который писал под диктовку…

– Это бесполезное дело. Баммерль уже не живет в Лейпциге. Он безумен, сошел с ума уже много лет назад. Даже если вам удастся его разыскать в каком-нибудь городишке Германии, вы не извлечете из его уст ничего, кроме бессмысленного лепета.

– Тогда ваша мать – она наверняка…

– Моя мать умерла, мертва уже семнадцать лет.

– Тогда ваши сестры, вы упоминали о ваших…

– Они ничего не знают. Что они могли бы знать? Как и два моих брата. Оставьте их в покое. Вы обещали, что если я встречусь с вами, если признаю существование того письма, вы не станете рассказывать об этом деле, удовлетворитесь этим. Я сделал больше, чем вы просили, открыл незнакомцу мое сердце, историю моей семьи, смерти моего отца.

Бах повернулся ко мне:

– Моцарт? Ты дважды вводил этого человека в мою жизнь. Ты – свидетель и гарант нашего договора. Я требую, чтобы ты теперь заставил его соблюдать условия нашего соглашения.

Именно этого мгновения я и боялся с тех пор, как Джек Тейлор пробрался ко мне тем вечером в Карлайл-хаусе. Мгновения, когда мне придется выбирать между ними. Я не колебался.

– Условия были ясные, Джек. Вы не должны дальше расследовать этот вопрос.

– Условия ясны и буду четко их соблюдать. Герра Баха мое присутствие больше никогда не потревожит. Но в нашем неписанном соглашении ничего не говорилось о том, чтобы заставить меня прекратить поиски истины. Он говорит, что мне надо этим удовлетвориться. Для этого ему было бы достаточно сегодня подтвердить, что то письмо действительно свидетельствует о невиновности моего отца. Я бы не стал больше ничего расследовать. А так я не успокоюсь, пока кто-то где-то не скажет, просто вот что: «Да, шевалье не вредил великому Иоганну Себастьяну Баху». Когда этот момент истины настанет, как это должно случиться, если в этом мире есть справедливость, – может, в Лейпциге, может, где-то еще, – я не стану трубить об этом откровении и не подумаю воспользоваться им, чтобы очернить имя Бахов. Мне необходимо знать истину для себя и только для себя. Но эта необходимость не допускает отступления.