Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 33 – Ариэль Дорфман

Шевалье оперировал Иоганна Себастьяна Баха в последний день марта того года – с чудесным результатом. В первых числах апреля повязки были сняты, словно занавес, – и подумать только! – отец Кристиана вновь обрел зрение. Семья и весь город возликовали… как оказалось, преждевременно: спустя несколько часов боль вернулась, и в этот раз ей сопутствовала полная темнота.

– Казалось, отец не отчаивался, – объяснил Кристиан, – он делал вид, будто принял это несчастье стойко. После дня молитвы, поста и размышлений, он вызвал окулиста. Наверное, Тейлор был занят порчей глаз других людей, потому что явился не сразу. Когда он снизошел до визита в наш дом, батюшка Бах потребовал, чтобы родные, друзья и ученики оставили его наедине с этим странствующим врачом. Мы послушались. Нам так и не удалось узнать, о чем они приватно говорили в течение нескольких часов, но, выйдя из комнаты, Тейлор объявил, что через два дня, восьмого апреля, перед своим отъездом из Лейпцига для повторного посещения нашего правителя Фридриха Прусского, он проведет вторую операцию, которая, по его утверждению, даст пациенту все, на что он надеялся. Именно так и сказал, ублюдок. Словно ему нравилось над нами смеяться, словно он не знал, что позже, таким же утром как это, Вольфганг, я буду вспоминать эти слова: «Все, на что этот пациент надеялся».

Кристиан закрыл глаза, словно представляя себе эту картину.

Он рассказал, что присутствовал на той операции.

Тейлор разложил свои приспособления на куске ткани рядом с постелью Иоганна Себастьяна. Его изящные и твердые руки выбрали для начала крошечный инструмент, целиком сделанный из золота, концам которого была придана форма пилки. «Это будет похоже на шип и укол шипа, – сообщил окулист, – но действует это так, что ваш уважаемый батюшка вскоре сможет рассматривать все цвета розы, символа Бога». Он медленно двигал этот пагубный инструмент по конъюнктивальному мешку.

– Я знаю этот термин, – пояснил Кристиан, – потому что этот шарлатан безостановочно болтал в течение всего действа, словно находился на сцене, словно оперная примадонна, словно первосвященник, служащий мессу. Он отвел из глаза немного неприятной жидкости – по его словам, выдавливая мутное вещество из-под зрачка. Мой отец не протестовал, хотя это наверняка было мучительно больно: шарлатан проткнул роговицу, выковырял что-то из самого глаза, резал и рассекал, уже применяя более крупный инструмент и не переставая изящно излагать офтальмологическую основу всего этого. О, его немецкий был превосходен – только в своем знании языков он не был обманщиком. «Теперь – нервное волокно», – объявил он. Ту же серию дьявольских действий он произвел и на втором глазу. Я был невольно заворожен ловкостью его рук, тем, как его пальцы чаровали воздух, словно играя на арфе. «Прощайте, прощайте, проклятые катаракты», – сказал он этим рубцам, словно был с ними в дружеских отношениях. Мой отец так и не вскрикнул. Тейлор наложил на обе глазницы прохладный влажный компресс, закрепил его двумя повязками из черной тафты, которые извлек из кармана. Я заметил, что они были грязные – покрыты мокротой или какой-то другой белесой субстанцией. «Специальные порошки», – пояснил он, заметив мой косой взгляд. «Ну вот! – торжествующе провозгласил он, – дело сделано. Завтра все будет так, как он потребовал. Снимите повязки завтра, говорю я, и спросите его, доволен ли он». Тейлор убрал свои пыточные инструменты, аккуратно сложил их в саквояж. Он дал еще одну последнюю рекомендацию – устроить капельмейстеру кровопускание. «Гуморы были нарушены, и их следует уравнять. Ланцет лучше, чем пиявки, запомните. Я и сам его провел бы, но больше не могу распоряжаться своим временем, – сказал он, – ваш монарх ждет меня в Берлине через четыре дня. Позовите цирюльника, пусть он пустит кровь». После этого Тейлор выставил моей матери огромный счет, тут же получил деньги и удалился. Больше я его не видел.