Книга Аллегро. Загадка пропавшей партитуры, страница 30 – Ариэль Дорфман

Тут они дали волю смеху, и к веселью присоединились Клементина и Полли, но теперь они перешли на английский, так что я не понимал, о чем они говорят, – только то, что меня из их развлечений исключили.

Я дожидался шагов моего друга, но они так и не раздались: мне не представится случай передать слова Джека Тейлора этой ночью.

Раздавались совершенно другие звуки, прилетавшие из соседних комнат, спорившие с теми звуками, что наполняли мою голову, пока я метался и крутился без сна, вытесняя приятные воспоминания об обеде, награде и исполнении произведений Иоганна Себастьяна Баха с его младшим сыном, – ночными звуками совершенно иного рода.

Громкий голос Абеля, более мягкий – Кристеля, вздохи Полли, стоны Клементины. Один мужчина как виолончель, другой как скрипка; голос одной женщины взлетает кларнетом, второй – томится гобоем, и никакого фортепьяно юного Моцарта, никаких моих нот не добавилось к этому квартету, жаждущему вечности, которая была мне понятна в отличие от реального происхождения этих звуков – оно оставалось тайной.

Хотя мне очень хотелось бы, чтобы один из них, один из этих четверых, зашел ко мне, подоткнул одеяло, поцеловал в нос – хоть я и мечтал о появлении некоего взрослого серафима, который бы прогнал мои тревоги, я понимал, что вылезать из постели и вламываться в спальни взрослых не годится. Я слышал, как такие же сладкие и смущающие звуки тайком исходили от папы и маман во время наших путешествий – вздохи, вскрики, рычанье, и шелест простыней, и взбивание подушек, и скрип кровати. Наннерль велела мне не пытаться исследовать источник этой тихой суеты, но не сочла нужным объяснить причину, хоть и рассказала, как разгневала родителей, неожиданно прервав их наслаждение однажды ночью.

Через двенадцать лет в первый, но не последний раз я и сам буду создавать такой шум, добьюсь, чтобы моя маленькая кузина Басль пробудила его для меня. Я сравняюсь с моим ментором Бахом, и меня перестанут изгонять в какую-то дальнюю постель, я больше не буду далеким ухом, слушающим со стороны.

Однако тогда, той решающей ночью, на этом перекрестке моей жизни, меня затопило одиночество. Повсюду все были со спутниками. Только я остался сам по себе, в темноте.

Я тихо заплакал. Так тихо, что не слышал собственных всхлипываний и биения своего сердца, выучившего ритм космоса от сердца моей матери. Так тихо, так робко, что не заметил, как засыпаю, уплываю в сны, где Джек Тейлор оперировал мне глаза, принося им свет, чтобы можно было созерцать его пуговицы и узнать, где их продают. А потом я читал титулования его отца, которые смешались с картинами того, как какая-то женщина поит двух мужчин из бочонка вина. Внезапно там, в моих снах, появился шевалье. Это должен был быть именно он – высокий, благообразный, крепкий мужчина. «Быть слепым – значит быть мертвым среди живых, – прошипел он мне, доставая инструменты и раскладывая на столе рядом с грамотами и дипломами. – Постоянно находиться в одной непрерывной ночи. Быть лишенным всех радостей света. Слепота – это самое прискорбное из всех состояний. Хочешь, чтобы я навсегда оставил тебя во тьме? Выполнишь ли просьбу моего сына, как обещался?»

Во сне я ответил «да» и повторил это «да», когда проснулся утром после целой ночи, в течение которой похожие картины то и дело проникали в мой разум: Джек Тейлор со своим отцом вели меня через ночь, помогали пережить ночь, выводили меня из ночи – и, наконец, рассвет.